Весь октябрь Лидия с бабами возила подводами отвеянную, подсохшую пшеницу на пронский элеватор. Тогда и увидела трёх пленных, охраняемых милиционером. Немцы подлатывли жестью крышу, разбитую год назад авиабомбой. В короткий полуденный перерыв, когда подводы добирались до станицы, узники обычно сидели на камнях, жевали что попади. Первоначальная неприязнь, злоба к ним, как ни странно, вскоре пригасли. Всего лишь строители, редко говорящие при посторонних. И всё же замечала Лидия в их глазах не только смиренность со своей участью, но и неведомую недобрую мглу. И, сама испытавшая долю арестантки, относилась к ним, в отличие от кумы Веры и других хуторянок, понимающе.

С каждым приездом не укрывалось от Лидии, что выглядят фрицы всё жальче и слабей. Однажды она захватила с собой, спрятав в передке подводы, две свёклины. С приглядками-оглядками сумела бросить немцам. Потом побаловала подсолнечными семечками — ис тех пор пленники уже поджидали её. Двое были молоды, светловолосы, а Гервиг, в офицерском кителе без знаков отличия, напоминал кавказца — чёрная шевелюра, крючконосый, порывистый в жестах. При появлении Лидии у него светились глаза, неотрывно устремлённые на красивую казачку. Подруги стали посмеиваться над «фашистюгой» — женский взгляд приметчив! — а Лидия укоризненно хмурилась и молчала. Чувство сострадания к немцам, и ничто иное, руководило ею...

Попытку передать заключённым полкруга жмыха пресекла кума Вера. Она углядела, как Лидия махнула Гервигу, заходя за хуторской обоз, и мигом слетела со своей подводы. Немец, что-то лопоча, спрятал жмых за пазуху. И хотел было поцеловать Лидию, но та увернулась, сердито шикнула, уходя. И лицом к лицу столкнулась с Наумцевой.

— Ты чё, Лидка?! С немцем... Ты зачем ему макухи дала? — задохнулась от негодования тощая, с впалыми глазами председательская вдова. — Ты почему его кормишь, гада?!

— Не ори.

— Буду орать! Ах ты жаленница! Он, может, сволочь, моего Ваню мучил и казнил. Может, Яшку застрелил, а ты его жалеешь? Да ты знаешь, кто ты?!

— Только скажи... — прошептала Лидия, заставив замереть и отшатнуться вздорную бабу. — Ни твоего мужа, ни моего он убить не мог. Взяли ещё прошлой весной... А еды дала потому, что жрать хочет. Мне на поселении тоже хотелось, голова от голода кружилась. Только никто не помог... И ты не кидайся! Ничего дурного я не сделала. Он не с автоматом, а строит. И век его не знать бы! Просто меня так приучили, поняла?

— Вражина ты, Лидка, — покачала головой кума, поджимая тонкие обветренные губы. — Не зря, видать, в тюрьму загудела! Ох, не зря. Только ради Федьки твоего не скажу, что видела. А если ещё засеку, не посмотрю на то, что сына крестила. В милиции быстро управу найдут на твою... сердобольность!