Спросонья Лидия не сразу сообразила.

— Какие пушки?

— Да на берегу! Близочко...

И верно, в поречье перекатывались гулы. Они доносились с разноголосицей ветра как будто издалека. Но громущие удары вдруг ахнули по соседству, сотрясая речную излучину. По окнам стегануло дождевым кнутом. И, не тая одури, ветрюган загудел верхушкой осокоря, прогрохотал — к пустым хлопотам — опрокинутым ведром. Жулька заметалась на цепи, подхватывая собачий переполох. Точно дразня, шквалистые порывы обложили двор шумом и посвистом, жа-а-алобно, как в дудки леших, заиграли в кривые водосточные трубы. Но на минутку притихло, — и Лидия распознала знакомые с детства, радостно волнующие раскаты.

— Это не пушки! — улыбнулась она, тормоша сынишке вихры. — Речку, слава богу, взломало. Ледоход! Может, скатится вода. Веселиться впору, а ты забоялся.

— И ничуточки! А как деда Тихон наказывал доглядать, то и доглядаю, — пробубнил Федюнька. — Шут его знает, что гремит. Я трошки спутал.

Предутренняя дремота заволакивала сознание. Лидия прильнула к сынишке, затаилась, ощущая беззащитную лёгкость его тельца, тонкость рук, талый, чудесный, до слёз волнующий запах кожи.

— Спи, защитничек мой родной, — не сдержалась она, охваченная жалостью. — А утром картошки сварим!

Федюнька согрелся и, высвободившись из постельной тесноты, вскарабкался на подушку. Засопел, прикидываясь спящим. А сам недоверчиво вслушивался в ненастную темень. Её коломутили петушиные запевки, лай, неведомые скрипы и стуки, завывание в дымоходе.

— Мамань, а Танька Дагаева сказала, что в трубе домовой воет.

— У него другие заботы. Он двор и хату оберегает. А это — ветродуй степной.

— А как он, домовой, оберегает?

— Тайком. Вот сейчас, может, стоит возле кровати и на нас смотрит.

— Ух ты-ы!.. — изумился мальчонка и прижался к матери. — А он дюже страшный?

— Ты бы не говорил так: «трошки», «дюже». Как старичок, ей-богу! Надо выражать мысли грамотно, как в школе учат.

— А домовой на кого похож? — не унимался Федюнька.

— Как тебе сказать... — задумалась Лидия, припоминая сказки и поверья. — Пожалуй, на человека. Только поменьше и шерстью весь покрыт.

— А что лопает?

— Он же дух бестелесный. Ему еды не нужно.

— Вот это да! — снова воскликнул Федюнька с изумлением и, помолчав, серьёзной интонацией, напоминающей дедову, рассудил: — Картошки — на дне ящика. Давай потерпим. А как посодим, уродится, тогда и наедимся от пуза.