Купель в новенькую церковь еще не привезли, и преподобный Ауртни воспользовался большой серебряной миской, приданым жены, фамильной вещью семейства Торгильсенов. Согласно действовавшим церковным уложениям, святую воду нельзя было наливать в неосвященную купель, и это вызвало раздражение у пастора, которому пришлось целый час убить на такую ерунду, как освящение купели. «Формальность несчастная!» Он, как и прежде, был погружен в собирание народных песен, уже далеко продвинулся в переписывании начисто всех 480 мелодий, которые он записал сам и которые ему прислали, и жалел о каждой четверти часа, которую ему приходилось тратить на что-то другое.

Когда крещение завершилось, пасторша Вигдис спела одну из народных песен, записанных ее мужем от бродяги, который постучался в дверь в начале лета: слова как раз подходили к одноглазому мальчику:

Затем на сцену вышли Гест и конфирмующаяся вместе с ним Анна из Мучной хижины. Сюнна с Пастбищного была конфирмована в прошлом году, на Пасху, в церкви Хейдинсфьорда пастором Ауртни. Пастора перевезли за Сегюльнесские скалы местные, а пастбищнохуторское семейство шло пешком через перевал Подкову и чуть не погибло во время пасхального заморозка, который в том году был необычайно силен. Сюнна так обморозила руки, что в день конфирмации у нее отвалился кусок пальца. Об этом поэт-нехристь с Обвала сложил такой стишок:

Этот стишок облетел весь фьорд, и многие посчитали, что у его автора у самого рыльце в пушку. Батрак-стихоплет из Лощины сочинил про Лауси:

Затем последовали еще стихи, и в некоторых из них перелагалась история об Одине, боге язычников, который был одноглазым, как Ольгейр, и его всегда окружали во́роны. Так что новокрещенный малыш уже вызвал к жизни целые поэмы.

Анна из Мучной хижины возмужала на засолке сельди и щеголяла румянцем во всю щеку; она подошла к алтарю, словно раздельщица – к своей бочке: большерукая, долговязая, в ее размашистой походке было что-то мужское. Поговаривали, что она почти обручена с одним не очень молодым матросом с «Марсея», – во всяком случае, он сидел на скамье, беспрестанно моргая, и улыбался до ушей, так что во рту сверкали зубы и дырки в них. И эта улыбка была такой ослепительной, что едва не превратила конфирмационное платье в подвенечное. Анна и Гест прочли «Символ веры»: без выражения и без запинки, а потом их попотчевали кровью и плотью Христа. Первая представляла собой наикрепчайший коньяк из закромов хреппоправителя, а последняя – торт «Наполеон» в чистом виде из печки экономки Халльдоуры. И едва они, уже полностью конфирмовавшиеся, успели проглотить свои порции, по Косе пробежал радостный ветер и отогнал тучи от солнца, так что все доски в пахнущей лаком церкви засияли.