– А тебе можно будет одежду себе оставить? – спросила Хельга Геста.

– Нет, мне ее вернуть нужно, – ответил он и тут увидел, как Кристьяун ведет своего коллегу Коппа прочь из толчеи в сторону норвежских домов, просторного склада и славной горы бочек. Новобрачные уже выдвинулись; они выбежали из церкви на полянку почти бегом, и было заметно, что они смеются. «Какое облегчение», – пробурчал кто-то. А жених снял пиджак и натянул его над обоими, словно крышу, для защиты от дождевых капель.

«Глянь-ка, Гриму не свезло / в день такой жениться[142]», – раздался выкрик в толпе. А батрачки со Старого хутора в это время пытались поскорее увести пророков домой: из них Йеремиас пришел на праздник в подштанниках-мокроштанниках, дырявых как решето и в желтых пятнах. Лауси побрел к своим домашним и пригласил их сесть в лодку, но Гесту не хотелось домой, он хотел остаться. Сньоулька взяла слово у своего отца и возмутилась: неужели он не придет на застолье в честь собственной конфирмации?

– Мама мясной суп свайила, а еще Манги пидёт!

– Мне нужно остаться здесь, – сказал Гест, и голос его был тверд – как узел на бантике у него под кадыком.

– Ну и дуйень! Сваʹбный обед – эт ток для знати!

– Что такое? – тихо спросил Лауси; его голос все еще был склонен над ребенком в пеленках.

– Мне надо… Я…

Больше мальчик ничего сказать не мог, он убежал к норвежскому складу, базе и помосту, спрятался в углу за бочками и начал всхлипывать.

Глава 31 Длительность горя

Глава 31

Длительность горя

Гест мыкал свое горе и сомнение наедине с двадцатью семью тысячами бочек и оплакивал ту черствость, которую проявил к этим своим близким, этим хорошим людям, которые были к нему так добры. Значит, он больше хотел, чтоб он был Копп, а не Сугроб? Он не мог дать ответ. Но он украдкой выглянул одним глазом из-за бочек и сквозь слезы увидел, как его близкие, повесив голову, семенили на берег, на старое место высадки перед Мадаминым домом, где стояла их жалкая лодчонка. Лауси все еще не привык швартовать лодку к причалу, который сам же и построил, так что на сегодняшнее богослужение – как и по другим своим делам на Косе – он пришел с мокрыми ногами. Гест смотрел, как лодка исчезает за тремя норвежскими сельделовными шхунами, а потом снова появляется из-за них. Он задумчиво глядел на эту темную одушевленную точку, которая, плеща веслами, медленно двигалась по тихой быстрине фьорда, словно мысленно прощался с ними всеми. Затем он в изнеможении сел под сильно пахнущим штабелем бочек и глядел на аккуратную кучку потрохов в камнях на взморье, пока туда не занесло норвежца-бондаря: тогда он нехотя поднялся и поплелся к тому месту, где шло застолье.