«Фактор» Кристьяун писал в Фагюрэйри и горько жаловался. Даже спиртное сейчас продавалось не через его лавку, а прямо из трюмов. «Скоро мы совсем упустим эту новую действительность, которая каждодневно швартуется у нас к причалу. Необходимо принять меры». Не могли бы уважаемые господа поспособствовать тому, чтоб Альтинг вмешался и принял закон о защите старого доброго исландского уклада жизни?

Однажды вышло так, что наша парочка поднялась в гору у всех на глазах – Сусанна и Арне-норвежец – и сидели там на камне, пока от них не ушло полуночное солнце. Они пошли за ним еще выше на гору и исчезли оттуда вместе с ним, а через несколько часов появились и зашагали по извилистой тропинке, взявшись за руки, с утренним солнцем за плечами. Любовь и свет держались за руки, а темная пучина в это время продолжала хранить датчанина кока, словно какую-нибудь китовую тушу, принадлежащую норвежцам.

Но в августе ночи стали темные, и начали пробуждаться жизненные заботы.

Малыш Ольгейр Лаусасон продолжал дремать в Мадамином доме у Сусанны и бороться за свою жизнь. Врач Гвюдмюнд каждый день наблюдал его, не в последнюю очередь из чисто научного интереса, но, по мнению окружающих, относился к его «во́ронову глазу» весьма безучастно. У женщин при виде этого незрячего глаза перехватывало дыхание, так как он каждый день менял цвет: синел, фиолетовел, чернел. А опухоль, кажется, и не думала спадать, из мест покраснения в ней сочились жидкости разной степени прозрачности, и наконец показался и гной.

Когда Сусанне требовалось отлучиться для любовных трудов, кормлением ребенка занималась экономка Халльдоура. Мальчик питался слегка подогретым коровьим молоком со Старого хутора. Пастор Ауртни терпел это все из-за увещеваний жены, но по вечерам, отстегивая подтяжки, ворчал о том, что, мол, убогим сиротам вроде этого не место в мире деревянных полов Мадамина дома.

– Уж если надо было его куда-то определить – то лучше бы жил на Старом хуторе.

– Ты не отберешь его у моей Сусанны. Разве ты не видишь, как она ожила?

– Ты имеешь в виду, что она таскается с этим капитаном долговязым? Эти женщины…

– Ауртни, не выражайся так. У них любовь.

Она уже легла в постель и говорила с подушки. Он разделся и залез в постель в нижнем белье прошлого века, и тут же вспомнил собственные беззубые времена и не стал больше обсуждать эту тему.

Гест, как и раньше, работал на двух работах: днем был пастухом, а вечером грузчиком рыбы, а за ужином и завтраком сидел молча, не думая ни о чем, кроме норвежских купюр и глаза Ольгейра. Мысли о глазе Ольгейра не давали ему покоя. Положение усугублялось тем, что он услышал разговор двух засольщиц рыбы, которые считали, что мальчик непременно умрет: «Нет, после такого не выживают». И все же он не мог заставить себя поговорить с отцом ребенка, а сам Лауси ни словом не обмолвился об исчезновении младенца из своей хижины, ничего не спросил о его судьбе, а значит, не знал и о том, что ребенок потерял глаз. Единственное, что имело к этому хоть какое-то отношение – было ежедневное ворчание хозяйки, которая сейчас начала обвинять свою мать в том, что та вытащила из своей кровати эти беспутные стихи: мол, эти бесовы Холодномысские римы возбудили в ее муже «телесность», как она выражалась.