И такой роскошной трости, как у Сёдаля, сегюльфьордцы тоже никогда не видели: блестящей, обсидианово-черной, с золотым набалдашником и позолоченным острием.

Свадебное платье Сусанны было длинное, просторное – белопенный сугроб, который она втолкнула перед собой в проход между скамьями по направлению к алтарю, где уже стояли они: Ауртни-исландец и Арне-норвежец, один в пасторском облачении, другой в жакете. Также там стоял свидетель – штурман с «Марсея», тот самый широколицый и краснощекий белобородик. Из-за фаты невеста видела все это великолепие в сновиденческой дымке, от чего оно лишь усиливалось. Она не сводила глаз с мужчины, поджидавшего ее. «Бог ты мой, я выхожу за него – за этого приезжего бога», – подумала Сусанна под фатой и ощутила, как ее грудь потряс порыв любви; а на улице начался дождь.

Норвежский ярл-корабельщик приземлился на переднюю скамью (после того как все подвинулись на один зад в сторону окна) со слегка комичной гордостью, которая, казалось, говорила:

вот, взгляните-ка все на эту красоту, на платье, за которое я заплатил и которое перевез через океан; а затем он положил на трость правую руку – большой кулак. Ни от кого не ускользнуло, что эта трость стала новой вехой в истории – начальной вехой нового Сегюльфьорда: эта норвежская лапища держала будущее городка – Сёдаль мог бы запросто хоть завтра все свернуть и уехать домой – и да, кстати, почему он вообще привел сюда свои капиталы? Наиболее вероятное объяснение – чтоб нажить еще большие капиталы, – но это никому не пришло в голову, здесь люди все еще были ошеломлены чудом начала и каждое событие воспринимали с удивлением, – штабеля бочек, выраставшие на глазах, заслоняли от них все причины, мотивы и последствия. Двадцать семь тысяч двести девяносто две бочки! И каждая – сто шестьдесят килограммов. По ночам, в убогих постелях, людям снились бочки, полные селедкой, они катались в их головах туда-сюда, их тащили баграми или отвозили на тачках.

Сельдезасолочная база сейчас стала даже больше, чем склад самого товарищества «Крона»!

Блистательный жених смотрел на свою невесту с замиранием сердца, а на своего рыбопромышленника – с гордостью, а они шагали навстречу ему и его счастью, этот миг был одной сплошной свежевыкрашенной сказкой, высотной грезой, сколоченной из свежих норвежских досок, с чужеземными горами и любящей девой-альвом! Очевидно, в начале этого лета он попал в земную мечту. Ни один человек на свете не переживал такого сильного блаженства, такого сильного вожделения, такой великой красоты, как он! И все это усиливалось ощущением чужестранности, всегда сопутствующим новым местам.