От «ничего» к «нечто».

Раньше Гест никогда не представлял себе Исландию как нечто цельное, он до этого момента вообще не думал о народе, – а сейчас увидел его перед собой, сидящим на горе, словно сам стал немногословным Эйливом. К тому же он ощутил исходящую от ребенка святую силу: кто вооружен младенцем, того ничто не сокрушит.

Тот, у кого в руках жизнь, не может умереть. Он пошел с берега по направлению к хутору.

Мальчик спал.

По дороге Гест начал думать о той, которую сейчас вводят в семейную гостиную в далекой стране. Он ничего не мог с собой поделать – но его мысли все еще витали вокруг ее шеи и щек и до самых глаз – этих пьянящих глаз; отчего она так смотрела на него в прошлом году, когда он разговаривал с пастором? Она – самая красивая женщина в этом фьорде, если не на всей земле. А потом он стоял на ее территории и даже прятал свое лицо у нее на груди, под знаменем утешения, на том основании, что он еще ребенок – но внутри него уже проклевывался, как из яичной скорлупы, мужчина. Первый раз в объятья женщины он попал невероятно окольными путями, – и сейчас был захвачен ею – богиней мира деревянных домов Сусанной. Она вошла в церковь и прошествовала к мальчику с белым бантом, приподняла фату и склонилась над ним, нежно поцеловала его поцелуем утешения, который на удивление быстро превратился в гологрудое вожделение, а церемония – в непросыхающую свадьбу.

Да. Запоздалого конфирманта внезапно охватила похоть.

Он отложил ребенка (мальчик по-прежнему спал), расстегнул ширинку, повернулся спиной к горному склону, вынул свой детородный орган, ощутил, как его – стоящий – приятно овевает прохладный ветерок, и ему потребовалось всего несколько движений руки (и лицо Сусанны в воображении), чтобы отстреляться. Он даже испугался, когда белая капля изверглась на дальнее расстояние над фьордом и Косой: казалось, брызги пролетели над церковью и Мадаминым домом. Ничего себе! Раньше, в те немногие разы, когда он пробовал этим заниматься, из него едва что-то сочилось, словно слеза из глаза, гной из раны. Но все эти предыдущие попытки были халтурой, сопровождаемой муками совести (неужели Бог наказывает его за непристойность, оттягивая его конфирмацию?), подпорченной его первым знакомством с плотскими желаниями, этим неласковым, вином залитым французошхунством. К тому же он слышал, как старый врач гремел, обращаясь к мальчишкам с Косы: «Себя осквернять – это крайне опасно для здоровья! Вы ослепнете!»

И вот, он конфирмовался и наконец вошел в то сообщество христиан, которое так презирал его приемный отец, этот распутник, и черт возьми! – если уж Бог создал похоть и руки ровно такой длины – чего он еще ожидал от мальчишек?! Это ж думать надо было! Результат не заставил себя ждать, конфирмация подействовала как доза витаминов, и все месяцы без семяизвержения исторгнулись из него с такой бешеной силой. Если бы это все попало в женщину – то с лихвой хватило бы и ей самой, и ее матери, и бабушке. Ей-богу, он бы мог с помощью этого семени сети закидывать: ведь оно пролетело целых полпути до фьорда!