Нет надобности в сабле, лежит гусар без чувств, лицо в крови – расцарапало, пока по земле волочился.

Режет улан кинжалом ремни гусарского доспеха, скидывает с врага кирасу, шарит за пазухой. Так и есть, грамота с красной печатью. Знать, важное послание вез этот лях. Пошарил и за поясом, нащупал тугой кошель. А там полновесные червонцы! Честная добыча!

Отдышался Назар, тем же арканом связал ляха, туго спеленал, не жалея. На товарищей своих недвижимых посмотрел. Ничем не поможет он товарищам, их души уже к небесам взлетели, как и положено душам воинов, павших в бою. За телами позже можно вернуться, а эту грамоту русский воевода очень ждет. И важного пленника в придачу.

Кряхтя и тужась, затащил Назар ляха на его же лошадь, крепко привязал к седлу. Теперь осталось рассчитывать только на волю Аллаха, чтобы добраться до лагеря без помех.

1571 год. Под Ревелем

1571 год. Под Ревелем

Велика Русь, бескрайни ее просторы. От литовских границ до дикой Сибири, конца которой никто не видел, от астраханских степей до холодных северных морей. Долго новости с края на край добираются. Но если уж доберутся…

Гудит русский лагерь под ливонским городом Ревелем, бывалые русские воины пересказывают друг другу страшную весть. Более всех встревожены московские полки, боярская конница и стрельцы. А тревога понятна – гонец привез новость, что нечестивый крымский хан Девлет пожег Москву, что множество людей побил, а еще больше в полон угнал.

Собираются московские стрельцы в своих алых кафтанах, чешут нервно бороды да затылки, переговариваются, шумят. Как же так? Они здесь, считай, всю немецкую землю повоевали, к Холодному морю вышли, а крымец пожог их дома. Целы ли их избы и усадьбы? Да бес с ними, с избами, новые срубить можно, лесов под Москвой в избытке, но как семьи? Жены и дети, цели ли, живы ли? Гудит русский лагерь, волнуется. Вот ведь подлое крымское племя! Прознали, что вся сила русская, лучшие полки, лучшие пушки здесь, немца воюют, и в спину ударили.

Собирается без всякого приказа русское войско у шатра царского воеводы князя Мстиславского. И вот уже дерут глотку самые буйные, что нужно немедля идти на Москву, спасать уцелевшее. И правда, зачем немецкая земля, когда нашу топчут да жгут нечестивые?! Кто ответит?

Тут же и татары, и тоже в волнении. Ходит слух, что прокатился Девлет-хан краем и по мещерским землям. Краем – это как? Не тронул ли крымец окских юртов? В целости ли семьи? Стоят татары рядом с русскими стрельцами, тоже орут, в общей беде разницы нет.

Вышел из шатра царский воевода князь Мстиславский, видно, и его эта новость тронула. Да как! Лицом бледен, желваками играет, рука саблю сжимает так, что костяшки пальцев побелели. Оно и понятно: усадьба князя с нарядными теремами, крытыми немецким железом, стояла в Москве за Белым городом, а там нынче, если верить слухам, одни головешки остались. И трупами усеян весь берег Москвы-реки.