Джулиан усмехнулся.

– Ну, зато я ей нравлюсь.

– И что это означает?

– Господи, Клара! Ты сегодня как-то слишком болезненно на все реагируешь.

А Клару действительно все раздражало. С тех пор, как она услышала признание Питера, все вокруг было словно накрыто серой тоскливой пеленой тумана.

И беспокоил ее не только Питер. Теперь ее озабоченность вызывал каждый ребенок. Что еще она упустила? Некоторые из ее тревог были старыми и как бы слегка поношенными, ставшими почти привычными: например, то, что Пег после того «инцидента с коровами» больше так и не сказала ни слова; или то, что Терри предпочитает носить мальчишечьи штаны или шорты; или то, что Рита по-прежнему плачет и тоскует по матери. Эти тревоги стали как бы уже «классическими», им Клара перманентно уделяла время, но были и новые поводы для волнений: практически полное отсутствие прогресса в развитии близнецов или проблема денег на новую школьную форму для подросшего Алекса. Как только притухал один повод для беспокойства, тут же на горизонте появлялись другие. Иногда Кларе казалось, что внутри головы у нее часы-кукушка, и эта кукушка то и дело готова выскочить и напомнить ей, что она еще должна немедленно сделать.

Джулиан попытался заинтересовать ее вариантами свадебного меню – миссис Уэсли считает, что нужна утка, но только не слишком жирная, – но сдался, когда они еще и до десерта добраться не успели.

– Я скоро приду в себя, – заверила его Клара. – Как только состоится заседание Совета насчет Питера и я избавлюсь от этой проблемы, я снова буду целиком в твоем распоряжении.

– Хотелось бы мне знать, хоть когда-нибудь «Шиллинг Грейндж» перестанет стоять у меня на пути?

Даже у Клары стали появляться похожие чувства. Два провала подряд (потому что о Морин она, конечно же, не забыла, разумеется, нет!) и, возможно, зреют новые неудачи. А ведь она еще десять месяцев назад прекрасно понимала, что не годится для этой работы. Однако по глупости решила, что сумеет все переменить. Ну и что? Она и впрямь многое здесь переменила, вот только, похоже, отнюдь не к лучшему.

Ох, Питер!

А еще Клара начинала жалеть, что согласилась на декабрь. До декабря было совсем не так далеко, как ей представлялось, а 21 декабря – самый короткий день в году или, как любит говорить Джулиан, приподнимая одну бровь, «самая долгая ночь». Надо было, конечно, настоять и отложить свадьбу до лета или даже до осени 1950-го, – но стоило ей заикнуться, что она, пожалуй, предпочла бы стать июньской невестой, Джулиан ответил: расслабься, я сам обо всем позабочусь, а ты, дорогая, чудесно выглядишь в любое время года.