В течение долгого времени она избегала походов в церковь – в любую, даже в ту, где, как предполагалось, она должна была венчаться с Джулианом. Но сами церкви ей всегда очень нравились, особенно красивые старые, а эта церковь, находившаяся не более чем в пяти сотнях ярдов от здания Совета, показалась ей какой-то особенно старой и прекрасной. Есть Кларе – спасибо Аните за ее гуляш – совсем не хотелось, и она вошла внутрь.

И сразу почувствовала себя какой-то зажатой, словно стиснутой со всех сторон неведомой силой. В таких местах сразу с новой силой оживал тот гнев, который она испытывала к отцу. Даже если он в той или иной церкви – насколько она знала – ни разу раньше не бывал. Даже если сама Клара никогда раньше там не бывала. Там всегда царил тот же запах, который исходил от ее отца; все там пробуждало воспоминания о нем, и он словно незримо присутствовал рядом с ней. Клара присела на деревянную скамью у входа, вся охваченная не только гневом, но и печалью, сожалениями, и на волне этих чувств воспоминания сразу унесли ее в далекое детство.

Она тогда каждую неделю непременно получала от матери письма. И каждую неделю непременно школьный староста, раздавая почту, кричал: «Эй, Ньютон, Африка на проводе!» Первые письма от матери были очень длинными, полными вопросов, полными маминой любви. А потом, по мере того, как прогрессировала ее болезнь, письма становились все короче, и любовь в них чувствовалась все слабее, и они были полны растерянности и затаенного страдания. Казалось, этот листок писчей бумаги является свидетельством того, что мать и впрямь угодила в западню и ей оттуда не вырваться.

Клара тогда умоляла ее вернуться домой, но мать отвечала, что не может, потому что «отец хочет остаться», и прибавляла: «Молись за меня».

Клара писала матери каждый день: «Вернись, пожалуйста, вернись назад!» Но до ее желаний никому не было дела.

Письма от матери некоторое время еще продолжали приходить, правда, нерегулярно. По-прежнему с яркими, экзотическими марками и словно выгоревшими на тропическом солнце словами «Милостию Божией». Клара все их хранила в потайном месте и на каждое непременно отвечала. Ей казалось, что эти письма все еще связывают ее с матерью – пока однажды, месяцев через шесть или семь, она не сдалась окончательно. Она совсем перестала писать матери – она была в ярости от того, что мать так и не вернулась домой. Не помогли ни бесконечная переписка, ни мольбы Клары, ни ее деловые советы и предложения, ни ее искреннее сочувствие.

Все ее усилия были напрасны. Мать продолжала оставаться в Африке.