Но все же иногда писала дочери. «Эй, Ньютон, Африка на проводе!»

Пожалуйста, напиши мне, дорогая, – молила мать. – Ты же должна понимать, что и для меня наша разлука мучительна.

Но теперь в материных письмах совсем не стало ни интересных историй, ни описаний экзотических приключений, ни даже упоминаний об отце. Теперь это были коротенькие письма очень больного человека, прикованного к постели в жалкой деревенской хижине. Целыми днями мать видела перед собой четыре пустые стены, и ей больше не о чем было рассказать дочери – разве что о собственном недуге. «У меня все болит». «Ничего, теперь уже скоро». «Я понимаю, как ты на меня сердишься, но я так тебя люблю. Мы оба тебя любим».

А потом пришла та последняя телеграмма. От отца. Там говорилось, что все кончено и ее мать теперь в Царствии Божием. Однако отец все же не утерпел и в той же телеграмме ухитрился обрушить на нее, на Клару, всю свою ярость. Он гневался на нее за то, что не писала матери, что не сделала последние недели и дни ее жизни «более приятными».

Как ты смела так жестоко наказывать свою мать?

И Клара, возмущенная этими упреками и тоже охваченная гневом, собрала все присланные матерью письма и уничтожила их. Она все равно теперь не смогла бы перечитать ни одного из них, не испытывая мучительных угрызений совести. Она даже смотреть на эти письма без страха не могла – все ей казалось, что кто-нибудь узнает, как сильно мать нуждалась в ее поддержке, а она ее попросту бросила.

В тот момент она совершенно не сознавала, что, уничтожая свидетельства собственной глупости и жестокости, уничтожает и то единственное, что у нее осталось от матери.

Мама, – думала Клара, сидя в этой незнакомой церкви, – моя мама, впервые позволив себе почувствовать всю тяжесть этой огромной утраты и всю силу собственной вины.

* * *

Было уже пора возвращаться. Клара направилась к дверям, но, вдруг передумав, упала на колени и стала горячо молиться – сама не зная кому: то ли Богу, то ли Христу, то ли своей матери, то ли просто Вселенной, – прося неведомо кого, чтобы позволил ей остаться в «Шиллинг Грейндж». Она просто вспомнила их последнее – ужасное! – свидание с Джуди и то, как Джуди восторгалась тем, что Клара не боится просить о помощи.

Ну вот, теперь она снова просит о помощи.

Она никогда и ничего в своей жизни так не хотела.

Поднимаясь на ноги, Клара испытывала странную и всеобъемлющую уверенность, что больше уже не одна на этом свете. Что это на самом деле такое, она не знала – она не была религиозна, – но чувствовала, что ее словно окутывают волны чьего-то одобрения. И даже если сама она и чувствует себя совершенно бессильной, то на самом деле это совсем не так, ибо она как бы является частью чего-то куда более крупного и значимого, а потому для нее еще далеко не все потеряно.