Утром в понедельник 1 июля Штамер вызвал своего первого свидетеля. Советская переводчица Ступникова впоследствии вспоминала, что была охвачена тревогой – ведь она знала, что малейшая ошибка в переводе может привести к катастрофе[1171]. Аренс, высокий и элегантный мужчина средних лет, начал свои показания с того, что признал, что командовал 537-м полком связи, который в отчете Бурденко неправильно назвали «537-м инженерным батальоном». Этот полк отвечал за связь между группой армий «Центр» и соседними соединениями. Полк Аренса начиная с сентября 1941 года располагался в «маленькой Катынской роще» внутри Катынского леса, а его штаб-квартирой служил «днепровский замок» (дача НКВД) на южной окраине леса. Установив эти факты, Штамер немедленно отвел советские обвинения в адрес Аренса: оказалось, что Аренс занял командную должность в районе Катыни только в конце ноября 1941 года – намного позже заявленной даты массовых убийств. Затем Аренс показал, что не слышал ни о каких приказах из Берлина о расстрелах польских офицеров и не отдавал подобных приказов сам. Когда Штамер спросил о сообщениях советской стороны, что той осенью в Катынском лесу часто слышались выстрелы, у Аренса был наготове ответ: его полк часто практиковал оборонительные маневры[1172].
Затем Аренс рассказал суду, как он обнаружил могилы в Катынском лесу. Той зимой, «в конце декабря 1941 или начале января 1942 года», один из его солдат указал ему вдали на покрытый снегом бугор с березовым крестом. В следующие месяцы до Аренса доходили слухи от его солдат, будто бы в этих лесах проводились массовые расстрелы, но он посчитал это невероятным. Затем в начале 1943 года, охотясь в лесу за волком, он набрел на тот бугор; его верхушку разгребли волки, а вокруг валялись кости, оказавшиеся человеческими. Вскоре после того как Аренс доложил о своем открытии, немецкие судмедэксперты вскрыли могилу и нашли «неоспоримые доказательства» того, что весной 1940 года там производились расстрелы. Одним из доказательств был дневник польского офицера, записи в котором обрывались как раз в то время; в одной из последних записей офицер выражал страх, что «готовится нечто ужасное»[1173].
Смирнов начал перекрестный допрос Аренса с разбора штамеровских слов о том, что Аренс прибыл в Катынь только в ноябре 1941 года. С учетом времени мог ли Аренс на самом деле знать, что происходило в Катынском лесу ранее той же осенью? Когда Аренс уступил по этому пункту, Смирнов заявил, что этот свидетель вообще не вправе давать показания о расстрелах[1174]. Тейлор оценил стратегию Смирнова. Немцы заняли этот район в июле 1941 года, так что оставалось несколько месяцев, когда они могли убить поляков до появления там Аренса[1175]. Штамер, возможно, имел веский аргумент в пользу личной невиновности Аренса, но Смирнов ясно дал понять, что советская версия небезнадежна.