Эти финальные прения о приговоре велись на фоне нараставшей как никогда прежде пропагандистской войны между СССР и США[1346]. Но когда 30 сентября Трибунал вновь открыл слушания, международная пресса ждала от него единодушия. Тем утром лондонская «Таймс», прославляя ожидаемый единодушный приговор, объявила его ни больше ни меньше как «выдающимся примером международной солидарности». Она ошибалась. Накануне вечером Никитченко сообщил Биддлу, что выскажет особое мнение: против трех оправданий, против мягкого приговора Гессу и против отказа Трибунала объявить Имперский кабинет, Генеральный штаб и Верховное командование преступными организациями[1347]. Эри Нив позже рассуждал, что советский судья, должно быть, «с чувством неловкости» выполнял приказ Москвы[1348]. Это маловероятно. Никитченко с самого начала понимал, зачем его послали в Нюрнберг. Он публично заявлял о виновности подсудимых еще до того, как начался процесс.

* * *

На рассвете 30 сентября вокруг Дворца юстиции закипела бурная деятельность. Был ясный солнечный день, и взошедшее солнце озарило тысячу американских солдат, выстроенных вокруг здания, на его крыше и на крыше соседней тюрьмы[1349]. Юристы и корреспонденты, которые съезжались в суд тем утром, встречали толпы людей и усиленные меры безопасности. «Все средства контроля усилены! – писал Полторак. – Постовые тщательно просматривают содержимое портфелей, внимательно изучают пропуска, сличают их с паспортами». Войдя в зал суда, Полторак узнал людей, которых не видел в Нюрнберге с начала процесса в ноябре прошлого года: «В зале опять вавилонское столпотворение»[1350]. Борис Полевой в толпе журналистов искал, где бы присесть. «В ложе прессы… не только яблоку, но и семени яблочному упасть некуда», – писал он позже. Зал суда был так набит, что опоздавшим приходилось взбираться на галерею для посетителей[1351].

Обвинители вновь собрались за своими старыми столами в зале суда. Джексон вернулся в Нюрнберг и приехал во Дворец юстиции вместе с Доддом, Тейлором, Кемпнером и другими своими сотрудниками[1352]. Руденко, Покровский и остальные советские делегаты также присутствовали в полном составе. Британских и французских обвинителей тоже было достаточно. По ходу процесса между обвинителями и судьями иногда возникало сильное напряжение, и уже давно ходили слухи о возможных оправдательных вердиктах; обвинители и их сотрудники ждали в тревоге, не зная, что им предстоит[1353]. Благодаря секретным действиям Никитченко некоторые советские обвинители уже видели ранний черновик приговора, но без финальных вердиктов и наказаний.