Даже в оковах он держался прямо, а голос его звучал решительно.

– Приветствую тебя, моя благородная сестра.

Ничего не скажешь, смелый малый. Увидев меня, он не растерялся – это заслуживает восхищения.

– Я тебе не сестра, – последовал мой холодный ответ. – В наших жилах течет разная кровь.

– Я понимаю, ты пытаешься убедить других, но мы-то с тобой знаем правду. После битвы на Ниле ты вообразила, будто избавилась от меня навсегда, но я спасся и скрылся, предоставив вам с Цезарем возможность использовать плоды победы. Однако теперь Цезарь покинул Египет, и ты осталась одна.

– Не совсем, – холодно промолвила я. – Со мной три легиона.

– Легионы? Римляне? Думаешь, они станут сражаться без своего вождя? Не надейся. Иностранцы бросят тебя в решающий момент. С твоей стороны разумнее признать мои права и восстановить меня на троне. Не забывай, что Цезарь провозгласил меня твоим соправителем, а наш отец завещал нам царствовать вместе.

– Довольно. Это забавно, и я признаю, что ты неглуп. Ты хорошо усвоил акцент и выучил правильные выражения. Но ты лжец. Мой брат мертв. Я видела его мертвым, и теперь он покоится рядом с нашими предками в родовом мавзолее. А тебе лучше назвать своих настоящих предков, чтобы мы могли похоронить тебя рядом с ними.

Краска отхлынула с его лица. Видимо, он ожидал, что ему дадут возможность сказать больше. Не понимаю, почему этот человек решил, что сумеет меня одурачить? Может быть, вообразил, будто я редко виделась с братом и память о нем уже потускнела? Но не рано ли – ведь Птолемей расстался с жизнью лишь год назад.

– Этот человек мне не брат, не супруг, не соправитель и не родственник, – заявила я, обращаясь к Аманишакето. – Он заурядный самозванец, так пусть же и умрет смертью, подобающей самозванцам. Только тому, в чьих жилах течет царская кровь, пристало носить на челе священную кобру, он же, при всей его дерзости и отваге, не из рода владык.

Его глаза искали мои, умоляя, взывая.

«Позволь мне жить! – молили они. – Позволь мне жить».

Сегодня, сейчас его взгляд преследует меня. Не потому, что принятое решение было неправильным, но потому, что мне пришлось его принять. Вполне возможно, что очень скоро мой сын, мой дорогой Цезарион, будет смотреть в глаза Октавиана с той же молчаливой мольбой во взоре. Октавиан куда более суров и неумолим, чем я. Стоит ли удивляться тому, что сейчас меня преследует взгляд несчастного самозванца, вдруг обернувшийся взглядом моего сына. Увы, нам не дано знать заранее, чем отзовутся в будущем те или иные наши деяния; к тому же с разных позиций они видятся по-разному. И отрава бывает сладкой.