Я ощутила дурноту и осторожно прикоснулась к желудку: похоже, пиршество из страусиных яиц, устроенное на прощание Аманишакето, не пошло мне на пользу. Кандаке заставила поваров постараться и приготовить страусиные яйца всеми известными способами, да еще и множеством неизвестных, позаимствованных у различных племен.

Нам подали страусиные яйца, пышно взбитые и сдобренные корицей; запеченные вместе с кончиками сушеных хвостов ящериц и засоленными морскими моллюсками; проложенными слоями сыра из верблюжьего молока, плавниками морских звезд и головами новорожденных крокодильчиков (разумеется, мелко нарубленными); вареные страусиные яйца – их ели прямо из позолоченной скорлупы, – сдобренные перебродившим рыбным соусом или пряным медом. Единственным мясным блюдом было вареное мясо страуса под финиковым соусом. Поскольку каждое страусиное яйцо равно паре десятков утиных, количество еды поражало воображение.

Но еще более поражал воображение аппетит кандаке. Она ухитрилась съесть три или четыре яйца, не считая птичьего мяса. К тому же она была украшена целым облаком пышных страусовых перьев. Правительница усердно заботилась о поддержании авторитета власти, выражавшегося в весомости ее тела.

В отличие от нее, мне удалось затолкать в себя лишь по крохотному кусочку каждого блюда, а сопровождавшие пиршество головокружительные выступления нубийских танцоров и акробатов мало способствовали пищеварению. Несовместимые – во всяком случае, на мой вкус – блюда вступили в моем желудке в борьбу, продлившуюся всю прошлую ночь. Их война продолжалась и сейчас. Сегодня мне явно придется поголодать.

Ирас, как всегда тихая и спокойная (ее присутствие я скорее чувствовала, чем слышала), стояла рядом со мной.

– Хорошо, что я взяла тебя с собой, – сказала я ей. – Думаю, мне станет легче понимать тебя после того, как я смогу посмотреть на родину твоих предков.

– Мне тоже было приятно и интересно повидать этот край, – ответила она. – Хотя, признаюсь, для меня он все-таки чужой.

Вскоре зеленые поля Нубии остались позади, и река понесла нас через безжизненную пустыню.

Казалось, что бесконечная река вобрала в себя само время: создавалось впечатление, будто наша ладья стоит на месте, а по берегам меняются пейзажи. Окрестности становились то зелеными, то коричневыми, то серыми; поля, луга, рощи, водяные колеса, скалы, храмы, монументы, ясные зори и закаты, окрашивавшие воды Нила багрянцем, следовали друг за другом. Налетевшая песчаная буря вспенила реку, наполнив ее бурым донным илом, и заставила прибрежные пальмы согнуться чуть ли не до земли. На каком-то этапе мы оказались между отвесными утесами, с одной стороны, и морем песка – с другой. Эту песчаную равнину я назвала Желтой Долиной, потому что там господствовали все мыслимые оттенки желтого цвета – от коричневатого, как буйволова кожа, до янтарно-золотого и оранжевого, словно топаз.