– Имей в виду, – предупреждала она, – тебе предстоит произвести впечатление не на здешнее, а на римское общество. Пока ты не окажешься там, ты не знаешь, что и для каких случаев пригодится. Помимо всего прочего, наряд должен соответствовать обстановке. То, что смотрится великолепно в открытых покоях александрийского дворца, может оказаться неуместным на вилле Цезаря. К тому же одеваться надо по погоде, а в Риме, по слухам, в это время стоит такой зной, что люди готовы запродать душу за свежий ветерок. Зимы в Италии, напротив, холодные… Впрочем, – оборвала себя Хармиона, – до зимы ты не задержишься, и на сей счет беспокоиться нечего. На каждый день тебе потребуются летние наряды из легких тканей, а вот для триумфа… там ты должна выглядеть настоящей царицей. Во-первых, необходима корона – либо двойная корона Египта, либо македонская диадема Птолемеев. Ну и конечно, драгоценности, много драгоценностей, на грани вульгарности. Пусть они все смотрят и завидуют Цезарю!

– Следует ли мне надеть жемчуга Красного моря, все пять ниток?

– Обязательно. Да еще и добавить к ним нитку изумрудов.

– Но ведь меня трудно назвать красавицей, – сказала я. – А вдруг драгоценности привлекут лишнее внимание к моим природным недостаткам?

Хармиона удивилась.

– Кто тебе сказал, что ты не красива?

– В детстве Арсиноя твердила мне это без конца. А потом… не припоминаю, чтобы друзья делали комплименты моей внешности.

Правда, Цезарь говорил. Он сказал: «Дитя Венеры, ты прекрасна». Я вспомнила об этом, но промолчала.

– Твои друзья! От Мардиана с Олимпием комплимента не дождалась бы и сама Афродита. Другие, наверное, полагали, что ты и сама знаешь, что хороша, и опасались показаться льстецами. Красива ли ты в классическом понимании, не знаю, но одно мне ясно: ты производишь впечатление красавицы, а большего и желать не приходится. Что же до драгоценностей, то они тебе идут и ничего не портят.

Я взяла ее за руки.

– Хармиона, ты придаешь мне смелости. Вместе мы покорим Рим!

Нужно было приготовить и маленького Цезариона. Как я говорила, он уже научился ходить – правда, пока с трудом. Он уже понимал много слов, но выговаривал лишь несколько. Я попыталась научить его произносить «Цезарь» и «отец», но эти слова оказались трудными. Он смеялся и лопотал что-то невразумительное. Я внимательно рассматривала его лицо, пытаясь представить, каким оно покажется тому, кто никогда раньше его не видел. Но это было за пределами моих возможностей: он был частью меня самой, и мне не хватало воображения, чтобы взглянуть на него как на чужого и незнакомого.