Лицо его озарилось улыбкой, и он сразу подошел к нам. Его радость была непритворной, и я тоже ощутила ее. Все будет хорошо. Мне не нужно никого бояться, никто не посмеет меня обидеть.

– Добро пожаловать в мой дом, ваши величества, – сказал он, но не поклонился, поскольку не был нашим подданным. – Позвольте представить вам моих самых близких и дорогих друзей. Я очень хочу познакомить вас с ними.

Цезарь говорил по-гречески, и я поняла, что сегодня за столом в ходу именно этот язык.

В глубине помещения я заметила группу из пяти или шести человек.

– Буду рада знакомству, – ответила я.

Он подвел меня к этим людям, чьи лица выражали любопытство с оттенком опасения и неприязни.

– Моя жена Кальпурния.

Высокая женщина с тугим узлом каштановых волос прикрыла глаза и слегка склонила голову.

– Ваши величества, – произнесла она низким бесстрастным голосом.

Внешне она оказалась привлекательнее, чем я надеялась.

– Мой двоюродный племянник Гай Октавиан.

Я пытаюсь в точности вспомнить первое впечатление от этого юноши. В ту пору ему было шестнадцать лет. Честно говоря, он показался мне стройной и бледной прекрасной статуей: тонкие черты лица, светло-голубые глаза холодного оттенка, темно-золотистые волосы. Не слишком высокого роста, но идеально сложен и похож на одно из тех произведений искусства, какие Цезарь вывозил из покоренных стран.

– Это честь для меня, – тихо произнес он.

– И его сестра, моя двоюродная племянница Октавия.

Октавия была более плотной – постарше, покрупнее, с пышными темными волосами. Она наклонила голову.

– Мой дорогой друг Марк Брут и его мать Сервилия.

Человек с меланхоличным выражением лица и прямыми губами шагнул вперед, а пожилая женщина с грудью, перевязанной крест-накрест полотняными полосками вокруг ее платья, слегка кивнула.

– Он оказал нам честь, оторвавшись от обязанностей наместника Цизальпинской Галлии, чтобы присутствовать на наших триумфах, – сказал Цезарь.

Брут и его мать промолчали. Наконец Сервилия улыбнулась и промолвила:

– Добро пожаловать в Рим, ваши величества.