– Однако все говорят, что так оно и будет, – возразил юный Октавиан, не сводивший с дяди пристального взгляда.

Природа его энтузиазма осталась для меня неясной: хотел ли он, чтобы толки оправдались, или считал это категорически неприемлемым? Так или иначе, воодушевление еще более украсило тонкие черты его лица. Мне доводилось слышать о «юлианской красоте» – будто бы лица всех Юлиев отличает особая утонченность. Октавиан мало напоминал Цезаря, но общность между ними все же улавливалась. Я перевела взгляд на Октавию и убедилась, что ей присуща та же деликатность черт. Приметив на длинном изящном пальце обручальное кольцо, я подумала о том, кто ее муж.

– У него хватает почестей, – заявил Брут. – Его победы вознаграждены четырьмя триумфами, один за другим он назначен «блюстителем нравов» и диктатором на десять лет, его триумфальная колесница будет помещена на Капитолийском холме напротив колесницы Юпитера. Зачем еще и месяц «юлий»? По-моему, все месяцы и так принадлежат ему.

– Брут, уж не завидуешь ли ты этим почестям?

Напряженная тишина, которую только-только удалось развеять, воцарилась вновь. Кроме того, я услышала в голосе Цезаря боль, и мне стало больно самой. Кто для него этот Брут, если его неодобрение уязвляет Цезаря с такой силой?

– Нет, конечно, – прозвучал ответ. Но произнес их не Брут, а его мать Сервилия.

– Брут? – снова спросил Цезарь.

– Нет, – буркнул тот, не глядя на Цезаря.

– Моего Цезаря не было в Риме одиннадцать из последних двенадцати лет, – сказала Кальпурния. – Если Рим желает воздать ему почести за то, что он сделал для города в дальних походах и на полях сражений, с чего бы нам возражать?

Я была вынуждена признать, что голос у нее приятный.

– Подумайте, – продолжала она, – ведь мы поженились тринадцать лет назад, и за это время он провел со мной лишь несколько недель.

По ее словам получалось, что со мной он провел больше времени, чем с ней.

Я подхватила кусок макрели, слушая продолжение разговора.

– Сейчас трудно понять, что в Риме воистину благородно и заслуживает сохранения, а что отжило свой век и должно быть изменено, – задумчиво промолвил Октавиан.

– Молодой Октавиан ревностно защищает добрые традиции, – заметил Цезарь. – И если уж для него что-то новое заслуживает одобрения, значит оно и впрямь достойное.

– А вот у нас в Египте, похоже, нет вообще ничего, кроме традиций, – неожиданно встрял Птолемей. – Мы окружены вещами, сделанными так давно, что они кажутся божественными. Повсюду усыпальницы, статуи… призраки.

– Но Александрия – новый город, – сказала Октавия. – Совершенно новый и, судя по тому, что я слышала, очень красивый.