Представление римлян о драме сильно отличается от нашего. Они не слишком склонны к эстетике, и тонкости греческих трагедий их не трогают – возможно, потому что они им непонятны. Травля зверей или гладиаторские бои для них предпочтительнее мучительных терзаний Эдипа.

Пьеса оказалась скабрезной. Наихудших непристойностей Птолемей, скорее всего, не понял, но смысл некоторых грязных шуток до него дошел, что стало заметно по румянцу на щеках.

Китерис и впрямь была красива. Я поняла, почему ее принимают – или почти принимают – в самых высоких кругах Рима. Красота, похоже, дарует своего рода власть, хотя мы и склонны отрицать это.

Когда мы покинули театр, с неба, кружась, падали пушистые белые хлопья; попадая на пламя факелов, они испарялись с легким шипением. Что-то холодное и белое покрывало камни мостовой.

– Снег, – поняла я. – Должно быть, это снег.

Мы стояли на открытом воздухе и просто глазели на то, что немыслимо увидеть в Египте. Холодные невесомые снежинки забивались в складки одежд и покусывали льдинками наши лица.

– Снег, – повторил за мной изумленный Птолемей. – Вот уж не думал, что когда-нибудь его увижу!

Снег лип к нашей обуви, таял и просачивался внутрь, замораживая тело. Когда носильщики доставили нас на носилках домой, я увидела тропку, протоптанную их ногами на белом покрывале.

Снег. В Испании будет много снега. А Цезарю и его людям придется провести морозную зиму в кожаных палатках.

Чтобы занять свое время, я старалась побольше узнать о Риме. Большую часть его я увидела собственными глазами: храмы, гробницы выдающихся людей, сады Лукулла, разбитые на склонах Эсквилина, и самое интересное для меня – храм Асклепия и устроенную при нем больницу. Греческий бог врачевания нашел для себя пристанище на острове посреди стремительного мутного Тибра.

Я так и не составила окончательного мнения о Риме. С одной стороны, он поражал величием и могуществом, с другой – испорченностью и продажностью. Но у меня было подспудное чувство, что именно это соединение качеств и определяет его успех, ибо более всего соответствует человеческой природе.

«Они сокрушат все колесами своих колесниц», – предостерегала меня кандаке. Теперь я познакомилась и с грохочущими колесницами, и со знаменитым римским прагматизмом (более всего проявлявшимся в черствости) – и поняла, что кандаке права. Они на это способны. Если только не облагородить их, привив элементы нашей культуры, древней и утонченной.

Октавиан, хоть и с опозданием, отправился в Испанию к Цезарю. Однажды январским утром он явился попрощаться со мной и спросил, не желаю ли я передать что-нибудь его дяде.