В ту ночь он удовлетворился границами моей маленькой комнаты и тем, что я могла предложить ему. А я предложила ему всю себя.

Вопреки тому, что я считала разумным, Цезарь вознамерился провести триумф в ознаменование своей победы. Он заявил, что война представляла собой «испанский мятеж» при содействии изменников-римлян. Я сказала, что это никого не введет в заблуждение, но он ответил, что ему все равно. Кое-кто счел, что обычное трезвое здравомыслие в те дни изменило Цезарю, что у него закружилась голова из-за невероятных удач и славы. Мне же кажется, причина в его усталости, подозрительном отношении знати к каждому его шагу и слишком большой спешке. Он поступил с сенатом и народом Рима как со своими противниками: для достижения полной победы как можно скорее навязывал решающую битву. Но политика и война – не одно и то же. Если на поле брани Цезарь не знал соперников, то на поприще интриг дело обстояло иначе. Разгром всех врагов и назначение диктатором дали ему неоспоримое право на изменение системы управления; такое же право в свое время получил Сулла. Римляне надеялись, что он собирается как-то «восстановить республику» – эти ханжеские слова были у всех на языке.

Однако суть заключалась в том, что драгоценная республика давно уже находилась при смерти. До сих пор я задаюсь вопросом, что можно было бы предпринять, чтобы «восстановить» ее – если не возвращаться назад, к тем временам, когда она себя оправдывала. Республика, по существу, являлась объединением небольшой группы людей, закрытым клубом – вроде «общества Имхотепа», созданного нами в детстве. Она обслуживала интересы немногочисленной римской знати, но совершенно игнорировала потребности других слоев общества. По мере расширения границ число недовольных увеличивалось, и пренебрегать ими уже было нельзя. Цезарь осознавал это и в соответствии с потребностями времени готовился к преобразованиям, направленным против ревнителей старого порядка. О том, чтобы вернуть бразды правления косной аристократической касте, не могло быть и речи, хотя именно это и понимали под «восстановлением республики».

Испанский триумф состоялся – вопреки моему мнению, а также мнению Цицерона, Брута, Кассия, Лепида, Децима и даже, по слухам, Бальба и Оппия.

Начался октябрь, но день выдался необычно теплый. Снова были выметены улицы, на зданиях и монументах развешаны гирлянды, установлены трибуны. Цезарь, как годом раньше, ехал впереди во славе, за ним торжественно следовал Октавиан. Правда, в разгар торжеств и ликования один из народных трибунов отказался встать со скамьи, когда мимо проезжала триумфальная колесница.