Я содрогнулась.

– Неужели Фортуна осталась милостива к своему любимому сыну даже после такой дерзости?

– Может быть, дерзость ей по вкусу? – Он подошел ко мне и обнял меня. – А тебе?

– Дерзость – это часть тебя, – отозвалась я, – и я люблю все, что есть ты.

– Да, правда, – сказал он. – Этим ты отличаешься от всех остальных.

Снаружи хлестал дождь, ветки деревьев наклонялись и покачивались под ветром, а мы прижались друг к другу под покрывалом на моем ложе, как будто укрываясь от ненастья.

– Похоже на то, как бывало в палатках в Испании? – спросила я, лежа рядом с ним и прислушиваясь к холодному дождю.

– Ничего подобного. Здесь мы купаемся в роскоши: крыша не протекает, постель не сырая. – Он взял меня за руку. – Как говорится, кто не побывал в зимней кампании, тот жизни не видел.

– Тогда в следующий поход ты обязательно должен взять меня с собой, – шутливо предложила я, а когда он рассмеялся, добавила: – Но ты, конечно, не планируешь новых походов. У тебя не осталось врагов.

– Кроме парфян.

– Предоставь парфян самим себе. И они оставят тебя в покое.

– Когда-нибудь орлы разгромленных легионов Красса вернутся в Рим.

– Но почему их должен возвращать именно ты? – возразила я. – У тебя и в Риме полно нерешенных задач. Парфян оставь для Цезариона. В конце концов, если ты завоюешь весь мир, что останется ему? Следующему поколению тоже нужна возможность проявить себя.

– Я хочу заключить с тобой уговор, – сказал Цезарь своим тихим, насмешливо-серьезным голосом. – Я останусь в Риме на некоторое время, если останешься и ты.

Он помолчал и спросил:

– Согласна?

Еще одна пауза. Он попросил:

– Пожалуйста.

Да, зачем нам так скоро расставаться после долгой разлуки? Я протянула к нему руки, обняла и крепко прижалась к нему. Мне хотелось приковать его к себе железными обручами и собственным телом прикрыть от опасностей. Хватит завоевывать земли, покорять страны и расширять границы. Пришло время упрочить то, что уже достигнуто.