Делалось это с наглой беззастенчивостью.

Когда Захар Чернышёв был приведен в тайную канцелярию для допроса, А.М. Чернышев воскликнул как бы в крайней степени сочувствия;

— И вы тоже виновны, кузен?

Молодой кавалергард со слишком поспешным остроумием ответил:

— Виновен — может быть, но кузен — никогда!

Это остроумие обошлось ему дорого. Граф Чернышёв был лишён прав на состояние и сослан. Единственное, что хоть сколько-то утешает в этой истории, так это то, что мерзавец Чернышёв не получил того, чего домогался. Комиссия под председательством Сперанского нашла, что на майорат тот не имеет никакого права, поскольку и в самом деле не состоит с уничтоженным им человеком даже в отдалённом родстве.

Получалось так, что лучшие из друзей Пушкина считали долгом напомнить ему о достоинстве.

«Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, — чуть ли не в каждом письме пытается внушить ему Жуковский. — У тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастья и обратить в добро заслуженное. Ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом. Будь же достоин этого. В этой фразе вся твоя мораль все твое возможное счастье и все вознаграждения…».

«Теперь ты получил первенство только по таланту. Присоедини к нему и то, что лучше ещё таланта — достоинство. Дорога, которая перед тобой открыта, ведёт прямо к великому. Но неужели из этого будут одни развалины жалкие?».

«Перестань быть эпиграммой, будь поэмой».

Теперь, когда жизнь Пушкина восстановлена едва ли не по мгновения, мы знаем, что подразумевал Жуковский под этой «эпиграммой».

Здесь и то, что в полицейском списке заядлых карточных понтёров столицы отмечен он не меньше, как шестым «почетным» местом;

что, говоря о Чацком как о человеке неумном, потому что тот делится сокровенным с первым попавшимся, сам сплошь и рядом поступал так же, давая повод к насмешкам и кривотолкам; что унизительным для себя считал почти ежедневное испытание, когда при разъездной выкличке — «Карета Пушкина!» на вопрос швейцара «Какого?» отвечали просто: «Сочинителя».

Но вернёмся поближе к тому, что должно быть поближе к существу именно этого повествования.

Порой жаль того, что самые интимные письма, размноженные миллионным тиражом, теряют статус неприкосновенности. Мне не приходилось встречать людей настолько щепетильных, чтобы они засомневались, достойно ли открывать, допустим, десятый том, который весь состоит из того, что Пушкин не позволил бы знать не только миллиону, но и мне одному. Но раз уж кто-то побеспокоился снять с нас груз щепетильности…