Вчера, говоря с ней о человеческом сердце, я сказал:
— Никогда не положусь я на него, если с ним не соединена сила характера. Сердце человеческое само по себе беспрестанно волнуется, как кровь, его движущая: оно непостоянно я изменчиво.
— О, как вы недоверчивы, — возразила она, — я не люблю этого. В доверии к людям все мое наслаждение. Нет, нет! Это нехорошо!
Слова сии были сказаны таким тоном, как бы я потерял всякое право на её уважение.
Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки, — это и гораздо короче и гораздо удобнее.
В это время он очень усердно ухаживал за одной особой, к которой были написаны стихи: «Город пышный, город бедный…» и «Пред ней задумавшись, стою…». Несмотря, однако же, на чувство, которое проглядывает в этих прелестных стихах, он никогда не говорил об ней с нежностью и однажды, рассуждая о маленьких ножках, сказал: «Вот, например, у ней вот такие маленькие ножки, да черт ли в них?». В другой раз, разговаривая со мною, он сказал: «Сегодня Крылов просил, чтобы я написал что-нибудь в её альбом». — «А вы что сказали?» — спросила я. «А я сказал: ого!». В таком роде он часто выражался о предметах своих воздыханий.
Причина того, что Пушкин скорее очаровывался блеском, нежели достоинством и простотою в характере женщин, заключалась, конечно, в его невысоком о них мнении, бывшем совершенно в духе того времени.
Пообедав у Ушакова жирным гусем, мною застреленным, пробудился я от вечерней дремоты приходом Дельво, который принёс большой пук писем. В нём нашлось и два ко мне: оба сестрины от Октб., в одном же из них приписку от Пушкина, в то время бывшего у них в Старице проездом из Москвы в Петрб. Как прошлого года писал он ко мне в Птрб. о тамошних красавицах, так и теперь, величая меня именем Ловласа, сообщает он известия очень смешные об них, доказывающие, что он не переменялся с летами и возвратился из Арзрума точно таким, каким и туда поехал, — весьма циническим волокитою.