Листки с выцветшими лицами снова пикировали ей навстречу, словно хищные птицы, пытались клюнуть. Марина прятала глаза за ладонями, ловя град чужих смешков, – и все прибавляла, прибавляла шаг. От них хотелось бежать – и она опять побежала, прочь от дома, пока к нему стекались рябящие, полупрозрачные дети без имен. Дети-зверюшки, такие же, как и сама Марина. Медведи и ящерицы, собаки и божьи коровки.
И целая половина зайца.
Весенняя зима гнала маленькую собачку огромными снежными волками, которых спустила с цепи – сама. Те завывали, ныряли под колеса несущихся мимо машин и вырывались оттуда, уже изрядно испачкавшиеся, с мокрыми когтистыми лапами. Марина неслась от них, насколько могли себе позволить уж слишком короткие ноги, забывшие даже, как толком держать ее. Вой терялся в визге тормозов, в трамвайном звоне, прятался за человеческими голосами: не угадаешь, откуда донесется в следующий раз. Дыхание слетало с губ частыми клочками мягкой ваты, от которых становилось только холоднее. Человеческие фигуры размывались акварельными кляксами, напоминая Марине ее детские работы. Не хватало только солнышка – четверти круга из-за края листа, но у мира не было края, он растекался за пределы глаз, прятался за домами и машинами. И где-то там, куда не доставало Маринино игольчато-острое зрение, ее поджидали снежные волки, подгоняемые колючими ветрами.
Лабиринт улиц уводил все дальше, пряча за уголками домов неизвестность и путая одинаковостью. Марина все бежала, Марина терла горящие мокрые глаза, не позволяя им включить слезы, но те подлыми капельками уже щекотали переносицу, иногда скатываясь по кривой. Марина злилась – и больше всего на себя. Ведь, будь она хоть немножечко Принцем, наверняка знала бы, где искать спасения для всех детей, которые пока еще скорее люди, чем звери. Она не была первой. И уж точно не станет последней, если не справится.
Так Марина не заметила, как влетела в кого-то. Человек стоял ровно, держа в голой руке стаканчик с крышкой, а вокруг него зияла незаполненная пустота. Окружающие обходили его, наверно, боясь расплескать утренний напиток. Лишь Марина невежливо врезалась, возмутившись про себя: нехорошо вот так вырастать на пути. Шею человека обнимал меховой воротник, а на голове свернулась черным зверьком шапка. Мужчина, почему-то такой одинокий, без прилипшего к нему напарника, смотрел сверху вниз и улыбался глазами. Снежные волки явно боялись его: теперь лишь свивались вихрями вдалеке, но не приближались ни на один лилипутский шаг.
Конечно же, Марина узнала его. По запоминающейся форме. По папиным фильмам. По играм мальчишек из класса, которые, вооружившись палочками, устраивали перестрелки – в них не погибал никто, но все равно было обидно. И, наконец дав волю слезам, тут же ручейками обогнувшим ее нос, она подскочила и потянула мужчину за рукав. Собрав все остатки еще верящей Марины, она сказала, ровно выстраивая недрожащие слова:
– Мне нужна помощь. Здравствуйте. Я Марина. И я собачка.
Сказка о Бумажном Принце 5
Сказка о Бумажном Принце
5
Бумажный Принц думал долго. Так ли просто покинуть башню, с которой сросся? Но искра отчаянно рвалась наружу и, точно за веревочку, тянула его за собой. Бумажный Принц ждал мифическое завтра, где все и всегда складывается, а решения даются удивительно легко. Но оно не наступало. Маленькая Кисточка не торопила и не выцветала. Она пела свои задорные песни, делая из волос Бумажного Принца невообразимое: как оказалось, из них можно было сложить корабль, лисичку или целое семейство птиц.
И наконец прозвучало заветное «да».
Но покинуть башню было не так просто. Та не выпускала Бумажного Принца, оплетая невидимыми нитями и не давая переступить порог. Она, говоря голосом Рогатой Королевы, распугала всех зверей. И даже рыбы перестали скользить под водой, зарывшись в ил.
– Я не пущу тебя, – шептала она. Но никто, кроме самого Бумажного Принца, не слышал этот голос.
– Уходи одна! – прокричал тогда он Маленькой Кисточке, зажимая уши ладонями так сильно, что из глаз вновь потекла краска, угрожая вылиться до конца, до капли.
Но Маленькая Кисточка не могла так просто бросить друга, раздавившего наконец назойливый многолапый страх. И вот она бегала по залитому светом городу, заглядывала в раскрытые окна, за каждым из которых цвел и плодоносил свой маленький мир.
– Кто-нибудь! – звала она. – Кто-нибудь, прошу вас, помогите!
Но люди, которые слышали этот крик, не сталкивались ни с чем подобным. У них и башен-то никогда не было. Легкие местных жителей наполняла свобода, а глаза их, широко раскрытые, смотрели прямо в расшитое стежками облаков небо, лишенное тревог. Они не могли помочь, и даже не потому, что не хотели.
Лишь один человек, голова которого вечно клонилась вниз из-за тяжести железного венца, окликнул Маленькую Кисточку и подозвал к себе. Он жил как все, как все работал, а печная труба его дома пускала вверх дым – неизменно колечками. Он мастерил самые красивые и круглые бочки, и от этого в глазах его, обутые в крохотные туфельки, плясали огоньки. Вот только на лице улыбки не было.
– У тебя такой красивый венец, – удивлялись соседи, довольно хлопая по румяным щекам. – Ни у кого – в городе и его округе – нет такого.
– Благодарю, – отвечал человек, про себя лишь отмечая: никому он не желает венца, подаренного кем-то некогда близким и впившегося в голову так крепко, что снять его было невозможно.
Он объяснил, глядя на перепачканные пылью туфельки Маленькой Кисточки, что башня слишком вросла в Бумажного Принца, и уйти, оставив ее, у него попросту не получится. Но он может попытаться, забрав с собой один из ее камней. Его будет сложно нести и нельзя выпускать. С ним придется спать, есть. И прочие люди, общаясь с Бумажным Принцем, не смогут не замечать его ношу. Но со временем станет легче, а там, может, и удастся оставить камень у дороги – за ненадобностью.
– А вам? – спросила тогда Маленькая Кисточка, разглядывая камни на поистине великолепном венце. – Вам стало легче?
– Да, – сказал, ни на секунду не задумавшись, человек. – Раньше по внутренней стороне моего венца тянулись шипы.
Долго благодарила незнакомца Маленькая Кисточка. Она пообещала за его помощь принести баночку маминого варенья – самого вкусного в мире. А доброту она забывать не привыкла.
Так и решили: выдолбили один из камней – с кусочком яркого неба на нем, – взяли в четыре руки, чтобы легче было тащить, и побрели к выходу. Невидимая преграда в тот момент лопнула мыльным пузырем, и Бумажный Принц впервые за долгое время опустил ногу на тянущийся вдоль коридора бордовый ковер, кусавший босые ноги жесткими ворсинками. Потоптался, попрыгал даже – и забрал свою ношу у Маленькой Кисточки. Это был всего лишь камень. Один камень взамен на свободу.
Скоро они попрощались и с Танцующей Королевой, и с Крылатой Принцессой. Последняя сдержала слово: подарила Маленькой Кисточке земли, где были и луга, и поля, и реки. А прямо у замка, у опустившегося деревянного языка-моста, их ждала мама Маленькой Кисточки, Железная Мама, утирая платком в крохотных яблоках крупный жемчуг слез. Она сгребла в объятья детей, чуть слышно ругаясь сквозь зубы, и засияла ярче самого солнца.
Говорят, в тот момент из окна на самом верху башни вырвались сказочные звери и разлетелись во все стороны, чтобы больше никто не мог сказать о них свое колючее «не бывает».
Говорят, в королевстве вскоре распустились огромными цветами десятки мельниц, на которых работали самые трудолюбивые, самые счастливые люди. Они пели песни – и голоса их разлетались далеко-далеко, показывая и доказывая, что никакому урагану не сломить тех, внутри кого и свобода, и любовь, и самые крепкие в мире стержни.
Говорят, Бумажный Принц носит теперь другую одежду. И другое имя. Бумажный Принц – с искрой в банке из-под варенья – сделал себе украшение из того самого камня с кусочком неба, так и не сумев расстаться с ним до конца.
Но об этом расскажет уже совсем другая сказка.
Эпилог
Эпилог
В приоткрытое окно задувал стылый ветер. Он срывал снежинки с грузных еловых лап, неровным строем стоящих вдоль унылой стены, приносил в кабинет – и они кружились, кружились вместе с пылью и, опадая на пол, таяли, будто их и не было. В этом чертовом году весна, которая и так заявлялась в город непростительно поздно, заплутала. А календарное число в кричащей красной рамке, казалось, и вовсе издевается. Март близился к концу. Александр Сергеевич – не поэт, так, тезка, – надеялся, что март не уйдет даже – свалит, прихватив с собой приевшийся холод.
С ветром в кабинет влетали детские крики. Стоявшая напротив панельная многоэтажка выдыхала на улицу ребятню – и та радостно неслась к белой палатке, ядру небольшого квадратного дворика. Школьники там часто собирались, чаще алкашей, которых, видимо, смущала близость мусарни – если их вообще что-то еще могло смутить. Школьники шуршали себе вредной едой, показывали окрасившиеся в самые невероятные цвета языки. И без капли стеснения липли репьями к полицейским, которые тоже тянулись к центру дворовой микровселенной. Не только дети любили чипсы, шипучие конфеты и химозное мороженое. У Александра Сергеевича таких дураков – целое отделение, он уже перестал чему-либо удивляться.