Где-то неподалеку подходил к концу студенческий фестиваль, раздражая ярками снимками, то и дело мелькающими в новостной ленте. Будто ничего в этом чертовом году не случилось. Ничего. Люди продолжали жить, концерты – греметь. И ребятишки без страха заполняли собой двор, чтобы потом бурными потоками растечься по улицам.

Новости Александр Сергеевич читал чаще книг. И отмечал удивительную закономерность. С годами информации становилось только больше – но теперь вся она умещалась на крохотном устройстве, и это определенно было удобнее газет. Репортеры и блогеры мастерски цеплялись за всё хоть мало-мальски интересное, выжимали до капли, после чего благополучно закрывали свои не в меру любопытные глаза. Настоящий спринт: кто успеет раньше других рассказать, кто добудет максимально точную информацию, кто достовернее всех соврет или выдернет фразу из контекста – бороться с последним было сложнее всего – тот и победил.

– Шеф! – Дверь в кабинет распахнулась, шальной ветер попытался стащить со стола бумаги. Александр Сергеевич резко опустил на них серый совсем убитый степлер и медленно поднял глаза, уже зная, кого увидит.

В проеме, сжимая в веснушчатой руке телефон, стоял парнишка с простым и как нельзя подходящим ему русским именем Гриня – Григорием его получалось называть с трудом, но иногда приходилось. Рыжий, туповатый, предельно честный. Таких или любит удача, или они долго не живут. Гриня все еще был жив и цел. Но, судя по постоянным травмам, удача к нему питала противоречивые чувства.

Позади Грини жужжали потревоженным ульем голоса. Он явно вырвался оттуда, тяжело дышащий, с неровным румянцем на щеках. Сразу видно: говорил много, яростно, стараясь быть громче остальных. У Грини – раздутое чувство справедливости и иммунитет к взяткам. А еще Гриня иногда не знает, когда стоит промолчать. У удачи к нему противоречивые чувства. У Александра Сергеевича тоже.

– Видели, что эта сырная опять написала про ваших детей?

Их так и прозвали в отделении – «его дети». Хотя знали всех поименно. И тех, кого смогли найти, и тех, кого слишком хорошо спрятали. Его дети, его зверята, в руках взрослых людей переставшие быть людьми. Среди них встречались плюшевые медведи и резиновые змеи, божьи коровки (сразу две, в комплекте). И одна храбрая собачка.

Нет, конечно, дети пропадали всегда. По статистике ежегодно пропадает сорок тысяч детей. И не всех удается найти. Даже днем, на глазах у десятков прохожих, чужой человек может легко увести ребенка. Пока другие будут смотреть. Пока другие будут молчать. Здесь Александр Сергеевич ощущал душащее бессилие. Храбрую собачку тоже увели именно так.

Поначалу даже казалось, что Толстый Дядя, о котором она трещала идиофоном, тоже где-то тут замешан, стоит где-то между звеньев отлаженной схемы. Вот только не стоял он, не стоял. А сидел в обезьяннике – человек среди обезьян. Как в отвратительной шутке: угодил туда за дофига лицо умное. А может, было за ним, за тем лицом, и что-то еще. Например, совсем не криминальная, но не удержавшаяся за зубами правда о собственном отношении к представителям власти.

А вообще поначалу не верилось. Напоминало сценарий очередного артхаусного кино, где детей открыто продавали, как старые вещи, за не слишком большую цену. Где многим попадались объявления, короткие, рубленые, со старыми игрушками, которые выглядели настолько потрепанными, что никто не стал бы покупать их своему ребенку. На обычные сообщения продавцы не отвечали. Многим такие объявления казались просто злой шуткой – еще и вкупе с растянутой картинкой низкого качества.

– Мы уже прочитали, – доложил Гриня, пошкрябав за ухом. – Это просто…

– Скажешь одно из своих новомодных словечек, – выдохнул сквозь зубы Александр Сергеевич, не слишком желая копошиться в недрах памяти и вспоминать очередной затерявшееся там термин, совершенно не нужный ни в работе, ни в жизни.

Но Гриня удивил, достав откуда-то из пыльных чуланов русского языка слово «нелепица», как нельзя кстати подходившее его имени.

Видимо, в этой новости сок еще остался – и его старательно выдавливали нежные женские руки. Александр Сергеевич так же старательно не читал статьи – ее статьи. Тексту с такой долей вымысла место в художественной литературе, а никак не на главных страницах новостных порталов. Но она упорно лезла, прячась от праведного гнева за явно вымышленным именем. Виола. Или, как прозвали ее в отделении, женщина-сыр.

Ее изначально не слишком волновали найденные дети. Грязь выделялась ярче, грязь продавалась лучше. Люди с искренне мазохистским наслаждением барахтались в ней – и щедро делились с окружающими. Эту Виолу Александр Сергеевич запомнил. Черные кудри, черные губы, черные тени. Не женщина – само воплощение грязи. И ее постоянно всплывающие статьи только путали, создавая ненужный шум. Мешающий шум.

– То до Ангелины доколупаться пыталась. Потом Горошко кровь попортили. – Застывшая на лице Грини улыбка была явно нервной, убрать ее он не мог, а когда пытался, то начинал улыбаться еще шире. Этого доморощенного борца за справедливость, как и многих в отделе, раздражала – до скрежета зубов – невозможность позакрывать рты любителям копошиться в чужом нижнем белье. По крайней мере, гуманными способами.

С самого начала Александр Сергеевич знал, что семья Горошко окажется под прицелом. Ведь именно храбрая Марина Горошко тогда подбежала к нему, по счастливой случайности решившему выбраться в обед за не самым отвратным кофе. Марина с точностью описала все, что смогла запомнить. И лишь под конец зарыдала, умоляя спасти какого-то принца.

Принца звали Макаров Александр. И он с остервенелостью дворовой собаки, которую взяли к себе добрые люди, защищал Марину и ее мать от назойливых репортеров, желавших урвать хотя бы кусочек истории из первых рук. В новостях его окрестили «мальчик с приданым»: после того как мать предположительно покончила с собой, поняв, что продала собственного сына, от нее осталась квартира – и не в самом худшем состоянии. Конечно же, на квартиру налетели стервятники – те неравнодушные, которым не было дела ни до сторчавшейся матери Александра, ни до самого Александра.

Александр знал куда больше Марины. Он потерял счет времени, но прекрасно считал людей, запоминал голоса, черты, которые успевал вырвать из полутемноты. Врачи, бравшие у Александра анализы перед операцией, старательно – как не самому умному ребенку – объясняли Александру Сергеевичу, что пациенту, его маленькому тезке, нужен покой. При полном отсутствии должного ухода кости Александра срослись неправильно. Впрочем, сам он, пробывший в заточении в лучшем случае полгода, считал, что пара часов наедине со следователем его точно не убьет.

Он не доверял взрослым. «Где вы были, когда меня забирали из дома?» – бросил он в первую встречу, злобно посмотрев из-под опущенных бровей. Вернее, не всем взрослым. Маму Марины, невысокую женщину с одуванчиковой прической, которая ласково звала его «сынок» и ухаживала за ним в больнице, он слушал. И опасливо принимал ее заботу.

– «У семи нянек: как полицейские упустили из-под носа торговца детьми!» – с выражением зачитал Гриня. Александр Сергеевич мысленно закатил глаза. – Она бы еще громче на болотах выла! – По тону было слышно, как сильно Грине хочется сплюнуть себе под ноги имя Виолы. Она злила его – и он старательно делился злостью с окружающими. – Мы бы тогда никого и не нашли! Мне интересно, она вообще не думает о последствиях?

– В том-то вся и беда: думает, – устало отозвался Александр Сергеевич. Но продолжить не успел: Гриня, встряхнув в руках погасший телефон, выпалил:

– Только непонятно о чем! И чем! Она не помогает следствию, не помогает жертвам! Она просто, простите уж, шеф, ссыт людям в уши!

– И, судя по тому, с какой скоростью разлетаются именно ее статьи, людям это нравятся. – Александр Сергеевич поднял плечи, удивляясь, с какой же близорукостью Гриня не замечает очевидного: даже он неслучайно натыкается на материалы Виолы. – Людям хочется зрелищ. Хочется пощекотать нервы. И понять, что все это далеко, все это – не с ними. Не ты хреновая мать, продавшая сына за дозу. Не ты ради легких денег ввязался в какое-то дерьмо. Они прочитают – и пойдут себе дальше. Ребенка в школу отводить. Потом – на работу. Ни на секунду не задумавшись о том, а сколько раз сами они молчали. Сколько раз отворачивались.

Внутри Александра Сергеевича постоянно тлели угольки, никогда не угасая полностью. Там, где раньше был человек. Такое случается, когда любишь кого-то очень сильно. Ты даешь человеку прорасти в себе. А то и вовсе заменить сердце.

Так вместо сердца Александра Сергеевича жила маленькая Сан Санна. Неуклюжая, в голубом комбинезоне, с теплыми ладошками. Она смотрела на него с фотографии в рамке – огромными зелеными глазами – и бежала, переваливаясь, встречать с работы. Она придавала силы, когда те были особенно нужны. И оставила после себя одни угли.

С ее пропажи прошел год. За этот год маленькую Сан Санну так и не смогли отыскать. Теперь взгляд с фотографии жег – и Александр Сергеевич запрятал ее подальше, под кипы документов и обезображенный степлер. А жена, явно не хотевшая зрелищ, но отчаянно искавшая виноватого, так и не смогла простить Александра Сергеевича. Она ненавидела себя. Но винила его. Она потеряла. А он… он не нашел.