А пока парк проплывает мимо, омываемый речными волнами, по которым неспешно движется некрасивый плот с явно не подходящей ему дверной ручкой. Над головой вместо мошкары кружат любопытные летучки. И – Димка всматривается сквозь очки – лишь одна из них пылает изнутри живым человеческим сердцем. Выходит, летучки – как игра в наперстки: сложно угадать, где прячется хитрый маленький шарик. Димка отгоняет их рукой: косу он по-прежнему использует как трость, о которую важно опирается, представляя себя скучающим джентльменом. Одним из тех, кто решил вдруг круто изменить свою жизнь, уплыв подальше от родных мест.
– Дима! Смотри! Рыбак! – нашептывает Таська, ухватившись изогнутой ручкой зонтика за Димкину толстовку и вмиг разрушив его джентльменский образ.
Он и правда сидит у воды, толстый, с оплывшим лицом и редкими волосами. Держит в руках палку – без катушки, без лески – и смотрит крохотными блестящими глазками на перевернувшиеся в реке деревья. У него нет ног, его тело обрывается слишком резко, выпуская наружу то ли щупальца, то ли кишки. Коричневатые во мраке, они то и дело вываливаются из раздутого живота, шевелятся огромными змеями, наползая друг на друга, пока сам рыбак остается неподвижен. Димка щурится, не может оторвать глаз от того, как внутреннее пламя бликует оранжево-красным на склизких отростках.
– Он ловит прозрачных рыбок! – Таська плюхается на колени, чтобы оказаться ближе к воде.
Под ними, прямо под плотом, тянутся длинные флуоресцентные тела, извиваясь изящными лентами. Димка видит подвижный скелет и даже то, как вращаются круглые тупые глаза. Таких рыб легко не заметить в пляшущем на воде неоне. Они не нападают, не пытаются перевернуть плот – будто вовсе не замечают накрывшую их тень. Димка вовремя одергивает Таську, которая уже хочет шлепнуть по воде, поднимая в воздух брызги и привлекая к себе ненужное внимание.
Вокруг по-прежнему нет людей – только осколки сломанных детей, запертые в телах монстров. Димка вертит головой, плавно погружаясь в осознание, что ночь принадлежит им с Таськой, они единственные способны наслаждаться лишенным звезд небом. Не слышен рев двигателей, лишь успокаивающе шелестит река, под шепот которой можно уснуть. Если, конечно, на мгновение забыть: все здесь желает твоей смерти. Даже безобидные прозрачные рыбы с радостью вгрызутся в твою плоть и примутся потихоньку отщипывать от нее кусочки иглоподобными зубами.
На верхушке моста Димка вдруг замечает еще одну фигуру, подсвеченную оранжевым снаружи и алым изнутри. Она замерла, опустив вдоль тела руки-крылья, и смотрит, смотрит на одинокий плот. Ада. Димка видит ее, такую далекую, невероятно четко. Ее будто нарисовал умелый художник – тушью, резкими линиями.
Она вдруг начинает покачиваться на длинных птичьих ногах, покрытых мелкими чешуйками, – словно танцует под музыку оглохшего от тишины города. Длинные перья метут по спине моста, Ада кружится, кружится… и взмывает ввысь, ввернувшись штопором в небо. Она расправляет крылья и на мгновение застывает в воздухе, прежде чем рухнуть в реку, точно подстреленная.
Димка кидается к краю двери-плота, падает на колени. Он не поймает, ни за что не поймает птицу размером с шедевр отечественного автопрома – но ее и не нужно ловить.
Под водой нет птицы, она обратилась огромной тенью так и не уничтоженного Богом Левиафана и скрыла собой яркие ленты рыб. Свернув длинный хвост петлей, Ада выныривает и поднимает настоящий шторм. Волны относят плот к берегу, к каменной стене, о которую так просто разбиться. Зажав косу под мышкой и крепче схватив Таську, Димка замечает в пасти гигантской твари одну из рыб. Огонек внутри нее лихорадочно, панически бьется.
– Ада, не… – пытается крикнуть Димка, но прежде закрывает Таське глаза ладонью. Он знает, что будет дальше.
Частокол зубов смыкается на ленточном теле, разрывая его на две почти равные части – и те, уже не шевелясь, утрачивая цвет, падают. А Левиафан, забрав себе чужой огонь, медленно подплывает к плоту, все еще опасно качающемуся на высоких волнах. На борт Ада вступает уже в знакомом полуптичьем облике – вытирая рот рукавом и при этом улыбаясь так невинно, будто всего лишь неаккуратно трапезничала на званом ужине. Капли крови в уголках губ напоминают мамино вино.
– Ну здравствуй, Дмитрий Андреевич, – почти шепчет Ада, стуча птичьими когтями.
Таська не дает подойти ближе. Отпихнув Димкину ладонь, она храбро выставляет перед собой зонт, готовая в любой момент раскрыть его котятами наружу. Ада вскидывает крылья и смеется, запрокинув голову. Должно быть, Таська кажется ей забавной в своем желании защитить вооруженного косой старшего брата.
– Зачем явилась? – Димка добавляет в голос щепотку металлической стружки, но выходит многовато, а сам за шкирку оттаскивает Таську, которой и с голубями-то сложно тягаться – чего уж говорить о птице размером побольше.
Где-то внутри, под мягкостью толстовки, ширится, разрастается колючим кустарником осознание: сам искал. Сам надеялся на встречу. Не зная, о чем говорить и что делать. Руки держат крепко – Таську и косу, – а душа, это ватное, невесомое наполнение тела, дрожит от мысли: рыба тоже живая. А точнее, была живой. Пока Ада в один щелчок не продлила счетчик своей жизни, бросив на растерзание, в реальный мир, другую.
– Почему так грубо? – Ада делает вид, что дуется, а сама приседает на длинных ногах, чтобы стать с Таськой почти одного роста. – Я пришла познакомиться. Как тебя зовут, маленькая принцесса? – обращается к ней Ада, и длинные пряди ее волос, на которых красиво лежат огни ночного города, покачиваются.
– Тася, – вежливо представляется сестра и не менее вежливо кланяется, демонстрируя превосходные манеры. Позабыла, что мгновением раньше угрожала Аде зонтом.
– А меня зовут Ада. Легко запоминается. Как и все слова из трех букв, – улыбается она, явно отсылая к заборной живописи, в которой Таська не разбирается: ей вообще кажется некультурным оставлять следы на чужих вещах. Когда мама, забывшись, начинает записывать что-то на Таськиных рисунках, та обижается подолгу. До очередного примирения.
Мир уменьшается, сжимается до размеров коробки. В сравнении с Адой другие монстры кажутся почти безобидными: их сознание примитивно, а действия предсказуемы. Они неспособны даже поддерживать беседу. Ада же неотрывно смотрит на Таську, будто готова в любой момент перегрызть тонкую цепь ее позвоночника – как совсем недавно сделала с рыбой.
– Я не трону ее, – озвучивает Ада Димкины догадки и медленно встает. – Да-да, откуда ты знаешь, что прямо сейчас я не вру? – Она улыбается, почти незаметно прижимая сложенное крыло к груди. Кажется, будто украденное пламя жжет изнутри, пытаясь вырваться наружу.
– Лучше просто уходи. – Димка старается говорить холодно и ровно, одной рукой удерживая косу, которую ни за что не пустит в бой – точно не против Ады.
– Рада бы, – Ада часто кивает, отчего длинные серьги в ее ушах качают хвостами, то выныривая из волос, то вновь утопая в них, – да не могу. Я заперта здесь. И вариантов у меня не слишком много.
– Хорошо. – Димка протягивает руку Таське, и та хватает его за указательный палец. Она не вмешивается в разговор полувзрослых, но сердито смотрит, не позволяя забыть о себе. – Но вот он я, стою перед тобой. Игрок, до которого мечтает добраться каждый монстр. И ты даже не пытаешься меня убить.
Ада опускает глаза. Будто ее, получившую двойку, отчитывают при матери – если у нее, конечно, есть мать. Она кусает губы, кусает, пока на них не выступает первая капля крови, тяжелая, утратившая цвет в окружающей темноте – такая же черная, как и помада. Дрогнув на воздухе, она срывается, чтобы абсолютно не волшебно разбиться о деревянную гладкость, оставив вместо себя бурое пятно. Словно кто-то прихлопнул не знающего меры комара.
– Ты не представляешь, скольких чудовищ, похожих на меня, я уничтожила, – отвечает она тихо, ненадолго возвращая на лицо потерявшуюся улыбку. – И если я вдруг доберусь до игрока и освобожусь, что за жизнь у меня будет? Я заперта в этом отвратительном теле. И я помню все, что делала. Помню каждый день, каждую чертову секунду. И думаешь, это останавливает меня? – По щекам сползают черные капли, которые Ада собирает сложенными крыльями. – Ты и сам все видишь!
– А ты уверена, что освободишься? – спрашивает Димка.
Он, кажется, тут и впрямь лишний. Чужак. Игра вечно нашептывает что-то прямо в голову Таськи. Игра общалась (общается ли сейчас?) с Адой. С ним же она, как и многие одноклассники, молчит, наверняка считая чрезмерно умничающим, эдаким заархивированным взрослым, который в будущем станет еще более невыносимым.
– Я верю в это, – пытается улыбнуться Ада и пожимает плечами. – А иначе… в чем смысл?
Доброжелательная Таська, искренне уверенная, что Димка обязан защищать всех плачущих девочек – даже если это мама, – дергает его за палец и протягивает Аде свой платок, чистый, сложенный аккуратным треугольником. На ткани идут друг за другом утята, какой стороной ни поверни. Таська тянется промокнуть черные слезы желтой каймой, но не достает и начинает недовольно пищать.