У школьных стен есть уши – десятки ушей, которым происходящее за закрытой дверью куда интереснее тяжеловесных классиков, прячущих между строк синие занавески. Димка ускользает от них – от всей привычной реальности, где так странно не хватает Машки.

Тяжелая входная дверь выбрасывает их троих во двор, накрытый школьной тенью – она безуспешно пытается наползти на расстеленный зеленый газон, нереалистично ровный. Димка падает на невысокий черный заборчик и с отвращением трет лицо, сгоняя налипшую панику. Желудок крутит кульбиты, точно бывалый гимнаст, стремясь вытолкнуть наружу свое содержимое, – и Димка сует голову между ног, зажимая уши коленками. Но шум не унять – он назойливым осиным роем следует за ним. Голоса друзей едва пробиваются сквозь него.

– Может, хоть немного объяснишь, что случилось? – спрашивает Роза, поглаживая его по спине. Она удивительно стойко переносит все, что могут исторгнуть ее друзья, – от отвратительной голой правды до полупереваренного завтрака. – Я тоже волнуюсь за Машку. Она, конечно, та еще коза, но лучше бы эта коза нашлась. – Роза нервно трет локтевой сгиб, прямо перед Димкиным лицом, и он понимает: вечером она пойдет искать, вслепую шатаясь по улицам и обращаясь к прохожим с общей школьной фотографией, где десяток одноклассниц слиплись в одну фигуру со множеством лиц. – Но ты…

– А что я? – бросает Димка.

Выходит как-то невежливо, будто Роза не проявляет участие, а лезет в его душу, до этого дня не слишком интересную: ведь эта самая душа вся заставлена книгами, передачами о животных и космосе, комплексами упражнений и шедеврами кинематографа, место которым – в открытом пламени.

– А ну-ка давай ты для начала перестанешь скалиться. – Роза бесцеремонно хватает его за кончик уха и вытягивает из коленного убежища. – И расскажешь – желательно словами, – что опять на тебя нашло. Да единственное, что ты знаешь о Машке, – что она сидит за первой партой.

– Это из-за меня. – Димка роняет признание, даже не пытаясь его удержать – и перечеркивая свое же недавнее «Я никуда не встрял». А затем, почувствовав, как сжался школьный двор, встает и идет, почти даже бежит в сторону калитки. Туда, где больше места, где больше воздуха. Где нет вопросов, на которые он не способен ответить.

– Стоять, дезертир! – кричит в спину Роза. Ее босоножки шелестят по гладкой асфальтовой серости, выбивая из нее пыль. Роза несется следом, а за ней сотрясает землю Тоха – ему-то без проблем догнать Димку и, почти оторвав рукав пиджака, повалить на землю: как-то так он поступает с должниками. И теми, кто ему просто не нравится.

Впереди пустой двор, с трех сторон огороженный домами, во дворе – никого, только одинокий фантик от шоколадки катится по шершавой резиновой плитке к опустошенному мусорному ведру, желая скорее выброситься в него. Все детские удовольствия – от каруселей до домиков на одного маленького жильца – пестрят, выжигая глаза, а по их гладким поверхностям стекают белые солнечные лучи. Димка садится на поезд, конечно же ненастоящий, неспособный увезти его отсюда куда подальше, и бросает портфель перед собой. Внутри гремит, перекатывается в контейнере вчерашняя еда, пытаясь вывалиться на тетради и единственный учебник. Димка пинает портфель, как раньше делали одноклассники, опускает ногу на блестящую коричневую кожу, чтобы оставить на ней сероватый отпечаток. Но легче не становится.

– Это из-за меня! – вновь бросает Димка в лицо подбежавшей Розе.

Она в ответ хлопает его ладонью по щеке, как не делала никогда раньше, но не слишком уверенно.

– Ты же в курсе, что тебе не помогут, если ты ни о чем не расскажешь? – Она наклоняется, чтобы отдышаться, и тяжело дует на выбившиеся из прически светлые пряди.

После этого Роза устраивается рядом на неподвижном деревянном поезде, в нутро которого может влезть лишь один любопытный взрослый, встав на четвереньки, а вот сесть на его выгнутую спину могут и двое уставших подростков. Тоха же забирается на короткую извивающуюся лестницу рядом и свешивается с верхнего изгиба-ступени, готовый слушать любые оправдания.

– Вы подумаете, что я псих, – выталкивает из себя Димка, уронив голову.

– Мы уже так подумали, – мягко отвечает Роза, опуская руку на его плечо, а Тоха поддерживает ее рваным смешком. Волосы его колышутся дырявыми занавесками, то и дело закрывая лицо, но так даже лучше: Димка не видит замешательства, пытающегося скрыться за росчерком улыбки. – Но ты наш псих. А мы, – Роза смотрит на Тоху, и глаза ее медленно закатываются, когда она продолжает, – ну, тоже психи, но не настолько. Сперва Ада, теперь Машка. Я еще на тебя наорала. В общем, мы подумали…

– И она решила… – продолжает Тоха, слегка разряжая обстановку. И напоминая о том, что, может, в Игре у Димки и нет союзников – только принцесса, которую нужно всеми силами защищать, – но в жизни они никуда не денутся.

– Что мы хотим разобраться. И помочь. Если это, конечно, возможно, – завершает мысль Роза, лишь слегка цокнув языком.

Сейчас, сидя на низеньком поезде, способном даже не поехать – неожиданно взлететь, но лишь в ночи, когда привычные законы утрачивают силу, – Димка вдруг понимает, что и его решительность, и безрассудство застряли где-то между двенадцатью ночи и четырьмя утра. А здесь, на пустой детской площадке, не сам Димка, а оболочка без намека на содержимое. Нет, сердце все так же марширует, желудок – скручивается отжатой тряпкой. Та часть богатого внутреннего мира, которая состоит из работающих органов, на месте. Дело в другой его части, метафорической, воспеваемой в литературе – порой даже чрезмерно.

– Я вижу странные сны. – Димка вытягивает ноги, вдавливая ладони в нагретую крышу поезда, и запрокидывает голову. Иногда так проще – общаться с пустотой, с облаками. Когда нет собеседников, некому тебя осудить или дать советы, определенно запускающие механизмы в чужих жизнях, но совершенно не работающие в твоей.

Тоха молчит – и это удивляет. Не шутит, стараясь выбить сложившейся ситуации зубы. И Димка представляет, как ползут вниз уголки его губ, вычерчивая на лице выражение сосредоточенности. Сам Тоха не раз сваливал из школы, порой даже объясняя свой уход средними пальцами. Он и с девятью классами мог бы выиграть эту жизнь – как каждую долбаную катку[10], – а вот наступившая на бутылочные осколки мать без него не справится. Димка даже не пытается никому помочь, так, бежит от себя, не героя, с игрушечным оружием стоящего против реальных проблем.

– Уже очень долго. В них есть ночная Москва. И мы с Таськой. – Он улыбается, малодушно думая о том, что она, его маленькая принцесса, спит дома с мамой, в безопасности. – И в этих снах мы способны на все, как… супергерои. Поначалу, знаете, это было даже забавно. А потом появились…

Он открывает рот, чтобы продолжить, но не может: ослабшая утром Игра вонзает иглу в его нижнюю губу, угрожая зашить рот, оставить на подбородке струйки крови. Димка трогает лицо и пытается договорить, хоть как-нибудь, но из горла стайкой встревоженных галок летят сухие хрипы. Он вновь делает усилие, но кашляет, раздражая недавно утихомирившийся желудок – и тот будто пытается выскочить через рот.

Покрытые мурашками руки мелко трясутся. И становится страшно уже не за себя: в то время как у Ады есть принципы, сама Игра не боится лакомиться даже самыми слабыми и самыми маленькими. Поэтому Таська видит ее, чувствует ее, понимает. И она куда отважнее старшего брата, уж ему ли не знать.

– Дим. – Роза обхватывает его поперек спины, тянет на себя. В ней совсем не осталось злости, только кристальное беспокойство. Димка заваливается на нее без сил и беспомощно обнимает. – Когда ты говорил, что не можешь рассказать, я не думала, что все… так…

В этом абстрактном «так», похожем на дуновение ветерка, слишком много смысла. Димка чувствует невидимую кровавую каплю, дрожащую на нижней губе, и лишь долго, очень долго выдыхает, до конца осознавая, что может показать друзьям даже не вершину айсберга, а так, оставленный кем-то на самом остром пике флажок.

Мир идет помехами, дрожит. Покрывается зернистой рябью, точно потерявший сигнал телевизор. Застыв, Димка видит, как лица друзей, словно восковые, медленно стекают, обнажая чудовищную суть. Роза, знакомая с детства Роза, вся состоит из поблескивающих на солнце граней. В ее щеке отражается сам Димка. Небо. Кусок крыши. То ли королева, насильно сковавшая себя льдом, то ли хрупкая стеклянная дева, которую на самом деле можно разбить – если она подпустит достаточно близко. Тохина же челюсть, оглушительно хрустнув, раскрывается ядовитым цветком, обрастает клыками, способными раздробить даже самые крепкие кости. Его глаза пусты. Но он чует, чует, чует кровавую каплю, дрожащую над Димкиной губой.

Цифровой код рушится, рассыпается. Чтобы собраться в привычную картинку резко – до боли в затылке.

Тоха грузно приземляется на шершавую плитку – наверняка на черную – и подходит ближе, бережно обнимая своей тенью. Он не сгребет в охапку, нет, не время, но постоит рядом, врастая в момент и ожидая генеральских приказов. Но Розин голос не грохочет, а руки не гоняют яростно невидимые тучи, как в старой песне, – они скользят по Димкиной спине, вниз, вниз, чтобы потом снова – по очереди – запрыгнуть ему на плечи.