– Прости, Роз. Прости меня, – бормочет Димка.

Невидимая капля срывается и бьется о Розину белую рубашку, на которой застывает, абсолютно прозрачная, незаметная для окружающих.

– И ты меня прости, – отвечает она, тоже тихо, таким голосом не командуют, им баюкают чужие тревоги. – Но, знаешь… спасибо, что попытался. – Взяв Димку за плечи, Роза отстраняется, чтобы, заглянув ему в лицо, улыбнуться. – Ты только скажи, чем мы можем помочь. Если, конечно, получится сказать.

– Постараюсь. – Димка вымучивает улыбку, но та мгновенно стирается, будто робко нарисованная мягким карандашом.

– Дим, – так же вкрадчиво говорит Роза, явно нащупав какую-то очевидную лазейку, которую упустил он сам. – Кивни или помотай головой. Ты чего-то боишься?

И Димка почти роняет голову. Страх – определенно не то, что он чувствует, внутри что-то более многослойное, сложное. Но сейчас он может только кивать.

– Тебя за яйца держит какая-то… хтонина? – уточняет Тоха.

При попытке кивнуть в очередной раз, Димка вновь ныряет головой между коленей, заходится кашлем, от которого наверняка могут цепочкой вывалиться внутренности, поняв, что устали жить в этом нестабильном подростковом теле. Димка зажимает рот ладонями, пока горячие слезы очерчивают его нос, сбегают по пальцам. Друзья молчат. Лучше не гадать, о чем они сейчас думают.

– Так. Слушай, Роз, – наконец верный Цербер упирается ногой в слишком маленький для троих поезд, а кулаками – в бока, приминая желтоватую рубашку, – у тебя предки дома?

– Нет конечно! – шикает она и отмахивается красноречивым «ты не вовремя»-жестом.

– Веди Димаса к себе. А я за едой сгоняю. Не знаю, как вы, а в меня вместо завтрака батя грязную майку бросил, – как может, он пытается разрядить обстановку. Не впасть в «кажется, наше трио превратится в дуэт, если мы не прекратим»-состояние. И не позволить впасть в него другим. – Захомячим чего-нибудь, а там, глядишь, придумаем, что делать.

– Я, кроме одного пирожного ночью, и не ел ничего, – отзывается Димка, слыша свой голос отдаленно, словно он подушкой отсек мешающий мир. Вместе с мешающим собой.

– Сдурел совсем? – Роза отвешивает ему ласковый, почти материнский подзатыльник. От него даже поднимает голову задремавший аппетит, так некстати спевшийся с гиперактивным желудком. – Дим, смотри на меня: мы тебя не оставим. Слышишь? – Она встряхивает Димку, и ее слова металлическими шариками принимаются биться с той стороны черепной коробки, не собираясь останавливаться. – А ты, подстрекатель, – она смотрит на Тоху снизу вверх, из-под сурово сдвинутых бровей, – чтобы без картошки не приходил.

– Jawohl! – рявкает Тоха, салютуя прорезавшейся генеральше. Он карикатурно разворачивается на пятках, а затем срывается на бег, подгоняемый то и дело бьющим по спине рюкзаком.

Роза и Димка так и остаются сидеть на поезде, который не увезет их никуда. Врастая друг в друга руками-ветвями, касаясь колен коленями, они смотрят вниз. И Димка благодарен за это молчание, ведь в нем так отчетливо проступает правда, самая нужная, самая важная. Он хочет не услышать ее – слова порой узорчатой скатертью прикрывают въевшуюся ложь, – а прочувствовать, пока Роза большими пальцами гладит его теплеющие ладони. Он не один, он правда не один. Даже такой, немой, треснувший где-то внутри в очередной раз. Рядом с ним двое, готовые склеить. А если и не выйдет, то разбиться вместе с ним – и не узнав толком, за что сражаются.

* * *

Кухня Розы маленькая, меньше Димкиной. Будто родители изначально знали, что семья будет состоять ровно из трех человек.

Роза обычно занимает стул между этим столом и холодильником: садится, подтянув колено к груди, и в задумчивости потягивает содержимое чашки – всякий раз разное. Сейчас в ее руке белый стаканчик, где морем плещется кола, порываясь выйти из берегов. Роза смотрит на ее поверхность взглядом умудренной опытом женщины, выуживая из коробочки самые длинные палочки картофеля и отправляя их в рот.

– Будто сто лет не жрал. – Тоха в рекордно короткое время пытается утрамбовать в рот целый бургер, будто кто-то может его вот-вот отобрать.

– Ты ведешь себя как дикарь, Тоха. – Роза морщит нос, прихватывая картошку губами на манер сигареты. – Едой нужно наслаждаться. – Изящным, лебяжьим движением она ведет ладонью по воздуху.

Разделяя высоченный бургер на два отдельных яруса, Димка продолжает думать о том, что следом за ним в кухню протиснулась разожравшаяся проблема, бока которой теперь вываливаются в открытую дверь и приоткрытое окно. Он хочет есть, но вместо этого вновь строит съедобную башню, а мягкий купол ее, усыпанный белым кунжутом, пронзает картофелиной, к которой никто предусмотрительный не приладил флаг.

– Роз, – обращается к ней Димка, прекрасно понимая: она ни о чем не забыла, просто хочет, чтобы он для начала поел, а уже потом рвался спасать не самых благородных девиц, – можешь позвонить родителям Машки, узнать хоть что-нибудь? Когда ушла? Куда? Во что одета была?

– А ты думаешь, чего она делала, пока ты тупил? – интересуется Тоха и затыкает сам себя горстью картофельных палочек. – Пока ты, мой верный мушкетер, мыл руки и сто часов смотрел на воду – ну хоть ножницами не резал, на том спасибо, – она написала Машкиной маме.

Будто подслушав разговор, где-то начинает голосить телефон. Роза тихо встает. Отставляет к стене недопитое море, пузырчато-колючее, и поднимается, медленно кивая. Она пытается вести себя как обычно, но непривычная молчаливость кажется штормовым предупреждением: внутри наверняка волнами накатывает тревога, за которую Димке хочется извиниться. Потому что он обычно борется со стихийными бедствиями, а не становится одной из их причин.

С карниза свисает длинный тюль, похожий на вырезанные умелыми руками из самой тонкой салфетки цветы. Его тревожит влетающее с улицы дыхание весны, и он то колышется невесомыми волнами, то плавно опадает. Димка смотрит на танец босых солнечных ног по блестящим поверхностям – этот танец отвлекает, как и любое движение. Димка кусает румяный бок вновь разобранного полубургера, перемалывает его зубами, совершенно не чувствуя вкус. А в дальней комнате журчит Розин голос. Димка не разбирает слов, но интонация ровная, словно палка… или шпала… или все то, чем запросто можно вывести человека из строя. И вкупе с привычной весенней яркостью от всего этого становится не по себе.

Почему погода не может просто испортиться, чтобы все вмиг стало… правильным? Вчера исчезла девчонка – возможно, для целого мира совсем неприметная. Но она исчезла, а мир не проронил по ней ни единой дождевой капли. Люди порой кажутся Димке шестернями, приводящими в движение огромный механизм. Который, как оказалось, прекрасно справляется и без выпадающих деталей. Солнце все так же встает, а уроки – начинаются строго по звонку. На кустах у Розиного дома шумят птицы, которые агрессивно выпрашивают у прохожих хлебные крошки – желательно целую буханку.

– Димас, – окликает его Тоха, шумно освобождая от обертки второй бургер, побольше, посолиднее. – Из меня такой себе советчик, но, если будешь так запариваться, это никому не поможет. Когда у нас машина в очередной раз заглохла по пути в деревню и мать распсиховалась, батяня отправил ее погулять. Свои мозги проветрила, а наши – не вынесла. К чему это я? – Он теряет мысль, но снова находит ее, выбрасывая в коробку пожухлое и почти бесцветное кружево салата. – Когда башка забита всяким хламом, туда ни одна нужная мысль не протиснется. Это как влезть в переполненный вагон метро.

Спорить с ним бессмысленно, да и невежливо: Тоха искренне пытается выстроить из доводов уютный домик для Димкиной кукухи, чтобы у той не возникало внезапного желания сорваться с насиженного места и упорхнуть куда подальше. Звучат его слова, впрочем, как попытка вылечить депрессию простым «Не грусти». Или устранить потоп изолентой. Но Димка благодарен уже за это. И за потраченные на него деньги, поэтому безвкусную еду он запихивает в себя насильно, стараясь хотя бы отогнать голод.

– Мать, правда, потом отвесила мне. – Тоха трет затылок, будто запоздавшая материнская затрещина настигла его только теперь. – Потому что, понимаешь, на батю орать бессмысленно, у него резист[11].

В глазах матери с отцом Тоха – по-прежнему не нюхавший жизни щенок. Пускай он подрабатывает, умеет не превращать яичницу в угли, моет полы так, что потом к ним не прилипают носки – Димке до сих пор не всегда это удается. Видимо, взрослость приходит с возрастом, постоянной работой – притом не любой, у родителей есть свой список неправильных профессий, – и семьей. Димке же наивно кажется, будто взрослость приходит с умением заботиться о себе.

– Я вроде понимаю, что надо успокоиться, но не получается. – Подушечкой указательного пальца Димка собирает рассыпавшиеся семена кунжута. – Я как очень хреновый дворник: просто перебрасываю листья с места на место. А чище не становится.

– Так ты, это, выпей, – предлагает Тоха – и предлагает совершенно искренне, собираясь уже вставать и отправляться на штурм Розиного холодильника, где должно притаиться хоть что-то согревающее душу и разжижающее мысли.

– Лапы свои убрал! – не рычит даже, выдыхает Роза, бесшумно вошедшая в кухню: в одной руке телефон, вторая нервно вьет из косы тут же распадающиеся колечки. Она говорит устало, разговор наверняка потребовал от нее немало мужества.