– Я понимаю, почему ты ее защищаешь, – посмеивается Ада, вновь опускаясь на колени. Не так часто о ком-то заботится настоящая принцесса. – А она, – вдруг интересуется Ада, подставляя лицо трогательной маленькой ладошке, – однажды ведь вырастет? – Слезы бегут двумя резвыми ручейками, не желая останавливаться.
– Вырастет, – отвечает Димка, накрывая ладонью Таськину голову. Он смотрит сквозь вопрос, в самую его сердцевинку, и видит беспокойство, на которое способен лишь тот, кто не до конца утратил человечность. – Ада, если ты расскажешь, что происходит с тобой
Разговоры о Розиной личной жизни и чтение примитивно-непотребной литературы о взрослении не смущали Димку так, как это искреннее предложение без капли подтекста. Он вдруг представляет себя персонажем драмы с явно навязанной любовной линией. Такие фильмы, незамысловатые, с плохо прописанными героями, которых принято звать как коробки – картонными, – тоже нужны. В их простоте таится очарование, способное скрасить тяжелый вечер. Когда хочется стоять к экрану спиной, впитывая сюжет лопатками, и потихоньку размягчаться, рассовывая проблемы по мусорным пакетам. И постепенно, пусть ненадолго, возвращаясь к исходным настройкам жизни.
– О, – скалится Ада. Кажется, она не впечатлилась. – Если ты узнаешь меня чуть получше, боюсь, ты не захочешь меня защищать. Включи голову, герой. Я ем себе подобных. Я вижу, как они доламываются. Как их доламывают. Неужели ты правда хочешь помочь такому человеку?
Димка молчит, гадая, что стоит за этими намеками. Жизнь в мире простых правил, неглубоком, как лужа на асфальте, хоть и ярком из-за бензиновой пленки, дается просто. Все лежит – даже не плавает – на поверхности. И до недавнего времени – пока Димка не наступил по глупости в ту самую лужу – она очаровывала своей понятностью. Но стоит один раз прыгнуть, желая по-детски поднять в воздух брызги, и ты проваливаешься глубоко вниз, в неизведанное, где внутри монстров прячутся поломанные дети, неспособные вырваться. Под цветастым пятном скрывается целый вывернутый мир, затапливающий голову паникой. И дышать становится тем труднее, чем глубже погружаешься в тревожную новизну.
– Дима? Поможешь? – спрашивает Таська. – Ты самый сильный у нас дома. Ты защищаешь меня, маму. Папу тоже защищаешь.
От мамы и вопиющей несправедливости. Папа – не всесильный атлант, держащий небесный свод просторной двухкомнатной квартиры, он даже не хочет таким казаться, транслируя детям, что дом – то место, где смело можно быть собой. Уставшим, растерянным, в смешных трусах. И увлеченно гонять неправдоподобно большим – как Димкин молот – мечом выдуманных кем-то чудовищ.
– Поздно пытаться поймать вазу, которая уже упала и разбилась. Поздно ловить человека, который упал, – шепчет Ада.
– И разбился? – уточняет Таська, разворачивая платок утятами к Аде.
– И разбился. Я совершила… хрень, – говорит Ада, явно надавив на себя, чтобы не выдать иное слово со знаменитым трехбуквенным корнем. – Много хрени. От которой никогда не отмоюсь. Меня не нужно спасать. Не нужно тащить к свету. Я не хочу. И я не поблагодарю тебя, если вдруг ты решишься помочь. Поэтому, – она тянется к косе, которую по-прежнему крепко держит Димка, – будь хорошим героем. Убей чудовище. Пока оно больше никого не тронуло. Или освободи это место для настоящего спасителя.
Он отходит в сторону, почти к самому краю, за которым плещется вода. Еще шаг – и свалится в мазутоподобные потоки, куда многие люди, полностью игнорируя мусорки, сбрасывают смятые банки и сигаретные пачки. В воздух то и дело взлетают брызги, ловя фонарный свет; они уже замочили спортивные штаны, и те тяжело облепили щиколотки. Димка чувствует застывший город – и смотрит в глаза с вертикальными зрачками, пока еще глядящие по-человечески.
– Любую хрень можно исправить, пока ты жива! – выпаливает Димка, уходя влево, пока Ада, встряхивая крылья, распрямляется и задирает нос, всей позой демонстрируя свою правоту.
Некстати вспоминается добрый небесный старец, многодетный, справедливый, но вместе с тем всепрощающий. И хочется пустить его в ход, разыграть как козырной туз, непременно прячущийся в рукаве любого порядочного шулера. Но Аде нет дела до того, по чьему образу и подобию она вылеплена. Черная дыра внутри нее поглощает любой возможный свет, включая божественный.
– Если твоя проблема – двойка по математике, тогда, конечно, ты абсолютно прав! – Ада медленно закипает. Она шагает на Димку, грациозно, не пытаясь вырвать из его рук оружие, но тесня все сильнее. А дверь будто становится вдруг еще больше.
Таська отходит в сторону: увлеченные взрослые могут затоптать, не заметив. Взрослые вообще, поддаваясь гневу, обращаются в несущийся на всей скорости локомотив, который легко сносит с пути тех, о ком они должны заботиться.
– Перестаньте, – тихонько просит она. Но Ада не хочет слышать.
Димка всеми силами пытается в короткие сроки научиться жонглировать: не упустить из внимания Таську, не дать Аде добраться до себя, до косы – и не свалиться с плота. Но как же он в этом плох. Уходя от Ады легким шуршащим шагом, он то и дело оказывается на границе темно-бежевого и черного. Ада же будто танцует с ним, кружась и отстукивая секунды когтями. Порой она раскрывает крылья, поднимая ими ветер, с легкостью способный сбросить в воду и Димку, и Таську. В очередной раз Димка оскальзывается, заваливается назад, но Ада хватает его лапой за толстовку, удерживает, улыбаясь черными губами. Теперь застывшие темные слезы на ее щеках кажутся лишь узором, довершающим мрачный образ. Впрочем, выкинуть из головы то, что недавно Ада плакала и ее не утешили даже любимые Таськины утята, Димка не может.
– Так расскажи мне, что с тобой! – Димка уже готов вновь уменьшить странную косу до размеров ключа. Но выставляет оружие перед собой – бесполезное, хоть и красивое. – Ты просишь убить тебя, – он все же замахивается, и Ада от неожиданности отступает, прячась за крыльями, – но не объясняешь ничего! Да что с тобой не так? – почти выкрикивает он, а затем замирает, тяжело дыша. И в наступившей тишине накатывающая на плот вода шумит почти оглушающе.
Он забывает правило – железное, как сваи, и такое же необходимое: Таське становится плохо от криков, ее физически скручивает, словно полотенце, которое пытается выжать злая после затянувшейся ссоры мама. Именно так Таська описывала это состояние. Повышенный тон вбивает в ее хрупкую голову шурупы – и ведь Таська знает, что их вкручивают, – пока череп не идет трещинами.
Поэтому она выскакивает между Димкой и Адой, раскидывает в стороны руки и, дрожа, вжимает голову в плечи. Таська не хочет войны, даже крохотной, готова скормить ей себя, лишь бы она прекратилась. Жаль, маленькие жертвы не помогают большому миру. Даже крохотному миру-на-двери.
– Дима, хватит! – просит Таська, а ее слова омывают слезы, прорывающиеся наружу. – Она же девочка! – напоминает она. – Как я или Роза!
– О нет. – Ада тихо смеется, а черные разводы на ее щеках оживают: вот-вот снова побегут вниз, к подбородку. – Не как ты, маленькая принцесса, не как Роза. – Стучат по дереву когти, когда она уходит в сторону, покачиваясь и покачивая крыльями. Ада продолжает танцевать – и вот она ступает на воду, а под ее лапами расползаются сияющие голубым неоном круги. – И я даже, наверное, завидую вам. У вас есть увлечения, комнаты, заставленные любимыми вещами. У вас есть заботливые семьи, друзья. А у меня? Пара ночей в сознании. Прежде чем я опять начну забывать, кто я такая.
Река с легкостью держит Аду, а редкие волны лишь приподнимают повыше. Она ходит на своих длинных птичьих ногах и каждый раз, когда очередной круг на воде окрашивается синим неоном, слегка улыбается. Игра – при всей жестокости – удивительно красива. И Димка, не удержавшись, ставит ботинок на черное зеркало, тут же идущее мелкой рябью. А парк тем временем заполняется негромкой музыкой с легким шумом динамиков. Будто они – Ада и Димка – в старом кафе, где играет любимая, а потому затертая пластинка. Он – в чистой, только сегодня выстиранной одежде, а она – в своем уме. Игра толкает их друг к другу, не стравливая, а словно жалея. И Димка ловит крыло-руку, чувствуя в своей ладони уже человеческие пальцы. А лицо Ады вспыхивает персиковым румянцем, в ночи кажущимся, конечно же, бурым, но кто мешает дофантазировать, влить больше красок в эту чертову бессонницу?
– А если я напомню? – Димка поднимает над головой руку Ады, давая ей побыть немного не чудовищем, а изящной балериной, кружащейся на подставке в шкатулке. – Напомню, кто ты такая.
– Ты ведь в курсе, что это так не работает? – Ада делает очередной пируэт, слегка запрокинув голову. – Игра сотрет мою память. Как стирает память всех чудовищ. В ночи чудовища перестают быть людьми. Посмотри на мои ноги, на них не натянешь колготки, – буднично замечает Ада. Она не перестает кружиться, она не хочет останавливаться. Словно, когда замрет, они упадут, вдвоем, провалятся под блестящее стекло реки.
– Колготки дурацкие, – верно подмечает Таська.
Присев на корточки, она опасливо бьет воду ладонью. Как и многие городские дети, она не умеет плавать, предпочитая морям и рекам ванну с пышными горами пены, за которыми можно спрятаться, а затем почти по-настоящему напугать маму.