– Еще какие дурацкие, – вздыхает Ада, застывшими глазами глядя на мир перед собой. – Дима, – начинает она, но он резко обрывает:
– Нет. – Потому что дальше последует просьба, которую трудно выполнить, когда ты хороший сын, послушный ученик и верный друг, пускай и самую малость козлина.
– Ты все равно однажды сделаешь это. Когда поймешь: может быть, доломала
Ада поднимает уже не руку – крыло, желая помахать Таське. Ада знает, как создать под ногами Димки карстовый провал, заставить его поднять на себя ключ, половину ножниц – что угодно, способное обратиться оружием. Но она не трогает Таську. Даже сейчас, когда мир перед его глазами размывает невидимой рукой вселенский художник-самоучка, Ада лишь прощается. Чтобы в следующую секунду, оторвавшись от поставленной на паузу реки, вновь вспороть воздух своим огромным птичьим телом.
Его глаза затапливает чернотой, она поднимается с самого их донца, желая заполнить до краев. И Димка делает единственное, что способно его спасти, – так обычно поступает мама, пытающаяся вернуть папу в реальный мир. Он выдергивает из розетки Игру, вырубая ее пусть не одним, но парой движений. Схватив Таську под мышку – и вызвав у нее восторг, сравнимый с покупкой сразу нескольких шариков любимого мороженого, – он поддевает дверь косой и ныряет в открывшуюся воронку, уходящую глубоко под воду.
* * *
Квартира прогружается не сразу: поначалу в темноте вырисовываются очертания шкафов, затем – изогнутые линии деревянного порожка, вокруг которого появляется железный короб. Димка с Таськой будто заперты в картине с самым скучным в мире фоном – его явно поленились изобразить.
– Беги в кровать, – шепчет Димка, ловя на открытую ладонь вновь принявшие привычную форму очки.
Зрение резким подзатыльником бьет по голове и включается, оставляя Димку в коридоре одного, с зажатым ключом в одной ладони и стеклышком в другой. Димка сдавил его так, что оно вспороло кожу, стремясь спрятаться под волокнами мышц. И даже поняв это, почувствовав запоздавшую боль, он снимает ботинки, возвращает их на законное место и лишь после крадется к ванной, где шипит на воду, омывающую очередную – вторую за две ночи – рану.
Когда Димка заливает руку шипящей перекисью, квартиру наполняет крик, полный отчаяния. Так способны сотрясать ночь лишь маленькие принцессы, столкнувшиеся с чем-то ужасным. Вроде брата, выпотрошившего любимого клоуна.
Вместе со слишком уж одетым для ночи Димкой в комнату вбегает мама, одаривая его не предвещающим ничего хорошего взглядом «А с тобой мы поговорим позже». Она бьет выключатель, вымещая на нем недовольство. Лампочки перемигиваются желтыми круглыми глазами, чувствуя опасность и не сразу включаясь. Они тоже побаиваются, как и Димка, которого непременно ждет допрос в кухне, под боковым освещением, выхватывающим из темноты только одну озлобленную половину мамы.
– Таська, что произошло? – выпаливает Димка, но уже сам все видит.
Таська сидит в одеяльном гнезде, а перед ней лежат выпотрошенные малыши. Она держит в одной руке обмякшее тельце зайки, а другой сжимает его крохотную голову, из которой издевательски лезет ненастоящая поролоновая кровь.
Игре не понравилось, что ее попытались отключить. И ее длинные липкие щупальца проникли в квартиру через приоткрывшуюся дверь. Возможно, они до сих пор где-то здесь, свились в подкроватном сумраке десятком склизких колец.
– Крошечки, – пищит Таська, прижимая к лицу все то, что осталось от зайки, а у ее голых коленок распластались бурый медведик с вырванными пуговицами глаз и тряпичная кукла-малышка с распоротыми сосискообразными ногами.
– Нашла из-за чего реветь, – раздраженно выдыхает мама, но тихо, чтобы Таська не услышала и не прибавила громкости. Ей тоже не в радость вскакивать вторую ночь подряд, отложив сон, а потом, под тяжестью утра, смирившись, собираться на работу. – А ты чего встал? – Мамин рот приоткрывается, а затем сжимается в тонкую линию абсолютной злобы.
Если бы Димка взял сейчас худшие слова из маминого запаса, а затем смешал и взболтал, он наверняка угадал бы, что она хотела сказать. Но пусть лучше сердится, пусть даже ревет растревоженной в зиму медведицей, чем заметит его расходящуюся на ладони рану-улыбку, ехидно вопрошающую: «Ну что ты такой серьезный?»
– Беги, – говорит мама Таське, – сейчас починим твоих крошечек.
Таська кивает, оглушенная внезапным горем, а затем послушно уносится в коридор и дальше – на кровать к папе. Он способен защитить от любых игровых монстров, но ничего не знает о монстрах настоящих. Зато у папы есть особенность, которой остро недостает Димке: папа мягкий и пушистый. Таська любит делать вид, будто его тщательно скрываемый рубашкой живот – это тесто для пиццы, и она плющит его руками, сосредоточившись на важной миссии. Это успокаивает так же хорошо, как медитация, палочки, якобы пахнущие корицей, а на самом деле – жжеными волосами, и музыка, явно придуманная человеком, умеющим расслабляться до состояния желе.
Димка пытается найти себе оправдание: одного плюшевого малыша он выпотрошил из желания защититься, притом абсолютно ненужного, но зачем избавляться от целой компании? Клоуны, особенно после фильмов «Оно» и «Уважаемый мистер Гейси», вообще кажутся крайне подозрительными.
– Я иногда забываю, что тебе пятнадцать. – Впрочем, мама делает то, с чем частенько справляется получше остальных: додумывает все за него. – У тебя своих проблем – прорва. А я на тебя еще эту маляшку вешаю. Конечно, ты злишься…
Она шмыгает носом, и Димке вдруг становится совестно. Будто бы мама все эти годы старательно учится быть мамой, а он, вместо того чтобы помочь, подсказать, только хмурится и смотрит исподлобья.
– У всех дети как дети, – уже привычно жалуется мама. Но все же достает волшебный чемоданчик, в котором целыми днями отдыхают иголки и нитки. – Ты в следующий раз, не знаю, чашку хотя бы разбей. Только осколки убери.
Вскоре Таська позабудет о случившемся: вокруг слишком много нового, интересного – или возмущающего, что вытеснит тревожные осколки памяти, сметет их в совочек и вышвырнет прочь. А мамины волшебные руки, точные, как у хирурга, прооперируют плюшевых малышей. Димка не сомневается.
– Мам? – окликает он, готовый в редком порыве нежности обнять ее.
Он бы не сумел спасти игрушки: после его «хирургии» следующей же ночью они скорее попросили бы убить их.
– Да? – страдальчески выдыхает мама в безротое лицо зайца. Ее злость сменилась бесконечной родительской усталостью, сейчас кажущейся и вовсе неподъемной.
– Я дурак у тебя. Прости. И спасибо. – Димка отваживается подойти, встать рядышком, чтобы не загораживать свет, и клюнуть маму в макушку, пахнущую летним лугом и зелеными яблочками.
– Не то слово. – Но она все-таки улыбается. И толкает Димку плечом. Это куда лучше молчаливой обиды, которая позже отразится в пресной овсянке и неглаженых брюках. Пусть лучше обзовет – даже если его собственным ртом – и примирительно протянет ладонь. – Иди помни́ папу. Не одной же мне сидеть без сна.
И тогда Димка все-таки обнимает ее, внезапно даже для себя. И удивляется – вместе с мамой. Тому, что проявил нежность, тому, что утонул в нежности чужой.
* * *
Утро неизбежно накрывает собой квартиру, издевательской птичьей трелью напоминая: «Этой ночью вы не спали. Все». Зато общее раздражение хоть немного объединяет семью.
Папа нарочито громко бьет ложкой о борта большой кружки, внутри которой плещется почти Москва-река – тоже беспросветно черная, с подозрительно всплывшими хлопьями. Мама вымещает злобу на галетном печенье, разламывая и кроша его прямиком в красивую кашу. Димка пытается испепелить взглядом завтрак, который никак не хочет воспламеняться. Есть его не хочется, как и ковырять ложкой, превращая в руины мамино произведение искусства.
Одна Таська наслаждается утром, подкармливая вернувшихся к жизни зверят. Они сидят на столе, прислонившись к хлебнице, чтобы не упасть. Мамины швы изящно спрятались на изнанке – их и не увидеть. У довольного зайки щеки в рисинках, Таська их намеренно не убирает, демонстрируя свою заботу окружающим. Время от времени она зевает и почти роняет голову, но тут же принимается ею трясти. Сегодня они с мамой, как самые уставшие, решили остаться дома и на зависть работящим мужчинам отдохнуть.
Папа не торопится уезжать. Он ждет, когда мама и Таська заберутся на кровать в родительской комнате, свернувшись двумя рогаликами – побольше и поменьше, – и заботливо укрывает их одеялом, подтыкает его со всех сторон, чтобы уберечь от прохладного весеннего ветерка. Лишь услышав довольное сопение, папа прикладывает указательный палец к губам и кивает на дверь, которая еще недавно была плотом. Димка наспех шнурует ботинки, сверкающие чернильными носами, и выходит в коридорный полумрак. До звонка – пятнадцать минут, а Димка, судя по последним Тохиным сообщениям, все еще козлина, но уже без сопутствующих прилагательных вроде «редкостный».