Мимо нехотя плетутся школьники, придавленные ранцами. А Димка, застыв, смотрит на единственного взрослого, который нерешительно топчется у входа. Рядом с мужчиной стоят какая-то смутно знакомая девочка из параллели и Роза, нервно теребящая идеальную косу. Приметив Димку, Роза вскидывается, почти подскакивает, шаркнув балетками по верхней, самой широкой ступени, приоткрывает рот, но тут же захлопывает. И отворачивается с виноватым видом.
Обогнув неторопливую девочку, издали напомнившую Таську своим забавным сарафанчиком-колоколом, Димка с трудом преодолевает пару ступеней и наконец заглядывает мужчине в лицо. Страх, что это служитель порядка в штатском, отступает, когда он видит глаза – глаза человека, забывшего сон. Они, темно-карие, прячутся за тонкими стеклами очков и безжизненно смотрят сквозь Димку. Будто ищут совсем не его.
Мужчина определенно ему незнаком. Строгий костюм на нем, как любит говорить бабушка, с иголочки. Такому бы нести детям знания о человеческом праве, временами спотыкаясь о слова. Но он стоит здесь, чуть сгорбившись под тяжестью невидимой ноши, слишком молодой для белых нитей в черных, точно полотно замкадной ночи, волосах. Мужчина удивительно похож на Димку, на взрослого Димку, растерявшего все былое своеволие. Таким, наверное, его и хочет видеть мама: покладистым, тихим, переживающим исключительно молча.
– Здравствуйте, – Димка старательно проговаривает каждую букву, чтобы мужчина, кем бы он ни оказался, не сумел придраться к более короткому, жеваному «здрасьте», которое так не любят взрослые, отчего-то замечая за ним несуществующее неуважение.
– Здравствуйте, – вежливо отвечает мужчина и нервно поправляет костяшкой указательного пальца очки, идеально сидящие на переносице.
– Дим, – обращается к нему Роза и, совсем как в младших классах, хватает за рукав двумя пальцами. – Это Александр Васильевич, – представляет она мужчину, но три слова не проясняют картину, хоть и добавляют ей деталей. – Это папа Ады.
Глава 8 Скоро будет солнечно
Папа Ады приехал внезапно. Внезапно для всех, даже для самого себя.
Оказывается, последние несколько месяцев Александра Васильевича старательно хоронили во лжи, которая возвышалась над ним желтоватыми колосками и шелестела на ветру, низенько пригибаясь. Целое поле засадила бабушка Ады – та самая, о которой крайне нелестно отзывалась Роза, – стараясь скрыть пропажу нелюбимой внучки. Лишь бы живущий далеко и исправно присылающий деньги сын не переставал строить дорогу в новую, счастливую жизнь.
Папа Ады на саму Аду совершенно не похож. Его скроили из тех же материалов, тех же цветов, но другим – спокойным, тихим (даже слишком), вежливым. Будто Аду вывернули наизнанку. Наверное, это было написано на лице Димки черным маркером, ведь в какой-то момент Александр Васильевич улыбнулся печально, посмотрел из-под взлохмаченных бровей и спросил тихо так, неуверенно: «Что, не таким должен быть отец этой тучки?»
Папа Ады вернулся искать дочь – так быстро, как только смог. Дом, где жили бабушка и Ада, он больше не хочет называть домом. Все-таки из мест, где тебя любят вопреки громовым раскатам, не бегут, их обитатели не становятся монстрами, с легкостью меняющими формы. Но о том, что его дочь теперь немного птица, папе Ады знать не стоит.
Папа Ады выцепил у школы Адину одноклассницу, девочку с буйными спиральками русых кудрей. А та, явно не умевшая грамотно подбирать слова для общения с печальными взрослыми, вцепилась в первую же знакомую фигуру – в Розу, подобной встречи явно не ожидавшую. За последние дни в ее жизни стало слишком много Ады. «Конченой». Но рядом с Александром Васильевичем, судя по виду, она чувствовала себя виноватой. Как, впрочем, и Димка, до Игры не подозревавший о существовании Ады в принципе.
Все вместе – Димка, Роза, девочка-кудряшка Диана и подоспевший Тоха – они пытались утешить храбрящегося Александра Васильевича, который, конечно же, заставлял себя улыбаться и кивать, ведь что ему осталось, кроме слепой веры в то, что где-то пытается найтись его дочь? К нему они, уже без Дианы, заглянули после школы – послушать историю отца, так отчаянно желавшего дать Аде самое лучшее. Он извинялся – и перед гостями в том числе, – иногда снимал очки, чтобы основанием ладони потереть слезящиеся глаза. А Димка, грея руки о кружку с чаем, с удивлением понимал, что в этом хрупком кружеве воспоминаний он видит совсем другую Аду.
Эта Ада любила папу – так сильно, как вообще можно любить. Когда он возвращался из командировок, она выбегала встречать его босая, слишком счастливая для тапочек или даже носков. Она висла на шее самым драгоценным украшением, перебирая в воздухе ногами, и потрошила сумки, выгребая из их раздутых желудков все самое интересное. Такой была Ада в восемь. И в девять. И в десять.
Тучкой Ада стала резко. Однажды Александр Васильевич в очередной раз вернулся, уехав не на неделю, а на подольше – настолько, что дочь успела окуклиться и вырваться из кокона окрылившимся грозовым облаком. Тревожный звоночек тренькнул впервые, когда она не вышла навстречу, а лишь бросила каучуковым мячиком в коридор «Я уроки делаю». Ее не интересовали ни сумки, ни папина шея. А попытки узнать, что стряслось, вызывали лишь раскаты грома.
Тяжелый ошейник и такие же тяжелые серьги появились не сразу: Ада обрастала броней постепенно, Александр Васильевич запомнил каждое малейшее изменение. Наверное, потому, что сам спонсировал доспех, оберегающий дочь даже от тех, кто не желал ей зла. Лишь бы она не чувствовала себя уязвимой. Адина же бабушка все это «бесовское» прятала, шипела рассерженной змеей, покупала на пенсию рубашки, скроенные из жесткой ткани и строгости. Она ругала и безответственного, вечно балующего отца, и его бессовестную дочь, не ценящую настоящую заботу. Твердила: «Вырастешь – еще благодарна будешь» – аргумент, которым родители вечно приправляют любое решение, идущее наперекор желаниям ребенка.
Но исчезнувшая Ада едва ли была благодарна.
Поступки бабушки Александр Васильевич терпеливо оправдывал двумя вещами – возрастом и воспитанием. Он пытался шутить, сравнивая человеческую память со сменными носителями информации, которые с каждым годом вмещают все больше, но выходило скверно. И несколько неуважительно – о чем Димка, естественно, промолчал. Но в одном Александр Васильевич был прав: бабушку Ады воспитывали иначе. Вбивая прежние ценности ремнем с железной пряжкой, она с трудом могла отделить любовь от наказания.
С каждой новой историей, с каждым отрезанным куском покупного рулета с крем-чизом – приходить в гости с пустыми руками было верхом бестактности – Димка открывал для себя Аду, которая еще не стала птицей. Он не умел подбадривать, он даже с трудом понимал, что делал в чужой съемной квартире – кроме как пил чай и время от времени кивал, когда в разговор вступала Роза. Она тоже не знала Аду, собирала ее из замутненных осколков-слухов, но удивительно умела общаться с опустошенными родителями, наполняя их такой необходимой надеждой. Ей наверняка тяжело давалось сдерживать эмоции: Димка помнил ее историю про маленького Мишку и про пятнадцатилетнего, как сам Димка, Святослава, ставшего для него отцом.
И все же Александр Васильевич считал себя худшим из отцов, раз так дальнозорко смотрел в будущее, не замечая, как рушится настоящее. И как Ада прячет свое сердце под замок и выбрасывает ключ в темные речные воды – лишь бы никто, даже она сама, не нашел. Глупости совершаются удивительно быстро, вспыхивая в голове идеями-искорками: и вот ты уже держишь в руках свое хрупкое стеклянное счастье, чтобы в следующее же мгновение разбить об асфальт. А затем, придя в себя, ползаешь на коленках, стремясь собрать его. И с ужасом понимаешь: часть осколков утрачена безвозвратно. Именно так наверняка и сделала Ада – совершенно точно живая Ада, скрывающаяся где-то в огромном городе, с короткой стрижкой и пестрыми синяками у локтей.
И пока она где-то ходила, где-то дышала, где-то спускала с поводка свой колючий характер, Димка сидел, уронив взгляд в зеркальную поверхность мятного чая. Получалось лишь поддакивать добрым Розиным словам. Она то и дело смаргивала – не смахивала даже – слезы, улыбаясь трогательным моментам далекого прошлого.
– Как было бы просто – взять и поговорить, – сказала Роза, когда они уже вышли под теплое солнце, и крепко сжала Димкину ладонь.
– Иногда поговорить сложнее всего, – ответил тогда Димка и погладил ее руку большим пальцем. – Откуда ты знаешь, вдруг она, – он сделал над собой усилие, но вместо имени Ады с губ слетела безликая «она», – пыталась?
– Вдруг, – тускло отозвалась Роза – и они так и пошли к метро, держась за руки и повинно опустив головы. После таких разговоров страшнее всего было расцепиться: полному до краев безрадостными мыслями Димке казалось, будто Роза может точно так же пропасть, раствориться в предзакатном весеннем дне.
И вот Димка дома, нехотя обедает, усадив на колени успевшую соскучиться Таську, пока та незаметно (как ей кажется) ворует самые румяные картофельные дольки. Обида на грядущий день рождения на время разжала цепкие пальцы, и теперь Таська болтает ногами, мурлыча под нос рвущую душу песню из мультфильма про Крошку Енота – уж теперь она знает, что зонт – это не только парашют, но и оружие, стреляющее с забавным «пиу». Но Димка все равно чувствует, как внутренности сковывает ледяная корка, мешающая есть, мешающая думать. Мешающая даже радоваться таким мелочам, как золотистый картофель, который время от времени отрывает от сердца принцесса – сворованное, к тому же такое вкусное, отдать тяжелее всего.