Мы спим.

Меня будит ее кашель. Не детский кашель, а что-то вроде лая, сухой звериный хрип. Я смотрю на малышку и прикладываю ладонь к ее лбу. Она горячая. Я отношу ее вниз, даю ей воды и готовлю новую бутылочку со смесью. Когда входит Ленн, Хуонг плачет.

– Сделай милость, заткни ее к чертовой матери, я промерз до костей.

Я даю Хуонг бутылочку и укладываю ее поудобнее у себя на руках, но она беспокойно ворочается. Ее тело на ощупь горячее, волосы вспотели и вьются.

– Или сама ее заткнешь, или я позабочусь.

– У нее температура.

– Да плевать мне, я весь день вкалывал на полях, штоб дома меня эти вопли ждали?

– Я пойду отнесу ее наверх.

– Ты оглохла совсем? Давай ужин на стол, чаю сделай и заткни ее.

Я отвариваю пакеты с треской в соусе из петрушки на плите. Так как я пытаюсь хоть немножко прогреть полуподвал, плита раскалена до предела, но от этого Хуонг становится только хуже. Так или иначе мои действия вредят кому-то из них. Обеим помочь не получается. Хуонг корчится и кашляет у меня на руках, ее кожа покраснела.

– Ленн, погляди на нее.

Он выходит из кухни, а затем возвращается, держа в руках охапку ивняка. Ленн бросает его в корзину у плиты.

– После ужина искупай ее в холодной воде, поможет.

Может, он и прав, откуда мне знать. Мне бы могли подсказать бабушки или соседи, а может быть, врачи, медсестры, мудрые местные женщины, которые сталкивались с подобным сотни раз.

Она немного успокаивается, и мы ужинаем. Тут же подо мной раздается царапанье, и я говорю громче, чем обычно, чтобы перекрыть этот звук. А когда звук становится подозрительно громким, щипаю Хуонг за бедро, и она начинает плакать. Это немного перекрывает скребущийся звук, потому что ничего хорошего не выйдет, если Ленн разозлится сильнее. Если мне понадобится врач или лекарство для Хуонг, его нужно радовать.

– Иди вану прими, а я Мэри возьму.

– Ленн, ей плохо.

– Может, ей отец нужен, ты иди вану прими, а я с ней посижу.

Я моюсь так быстро, как только могу, прислушиваясь к любому шуму в гостиной. Когда я выхожу с полотенцем на голове, Мэри спит у него на руках.

Ленн подмигивает мне, и я забираю малышку у него.

– Ни черта по телику сегодня нет, – вздыхает он. – Спать пойдем, утром свиней покормлю.

Мы поднимаемся, и он помогает мне преодолеть каждую ступеньку. Я прижимаю Хуонг к себе, чтобы она могла выспаться и выздороветь, чем бы она ни болела. Она потеет. Краснеет. В моих руках словно горячая жареная курица.

– Туда ее положи, ничего с ней не случится!

Я укладываю дочку на односпальную кровать в маленькой спальне, и она беспокойно хрипит во сне. Ее маленькое сердечко бешено колотится. Я обкладываю Хуонг подушками, а Ленн передает мне сложенную простыню и маленькое полотенце и говорит, что вернется через минуту.

Если прямо сейчас посмотреть из космоса вниз, то можно увидеть маленькую крышу с дымящейся трубой, расположенную в центре огромного плоского ряда полей, соединенных между собой дорожками, низкими изгородями и дамбами. Над неподвижными водами дамбы лежит тонкая корочка льда. Стеклянная крышка. Белая земля. Если взглянуть из космоса сквозь слои атмосферы, то можно увидеть крышу, затем мать с ребенком, хрипящим и перегревшимся, затем мужчину, моющегося в построенной им ванной, а затем еще одну женщину, едва выживающую под всем этим в холоде и темноте.

Я стягиваю с себя ночнушку, ночнушку его матери. Кладу сложенное полотенце на другую сторону его кровати, ложусь и наполовину накрываюсь простыней.

Это хуже всего.

Мысленно прошу его поторопиться и никогда, никогда, никогда не пытаться причинить мне удовольствие. Умоляю. Не бывать такому, я не позволю, ни за что. Идиот. Самозванец. Ничтожная тварь. Он пыхтит надо мной, его лицо отчетливо проступает сквозь тонкую хлопковую простыню. Малышка просыпается. Я пытаюсь подняться на ноги, мои ослабевшие мышцы живота напрягаются, что-то в позвоночнике откликается на ее вздохи, но Ленн мягко толкает меня обратно.

Она закашливается, и это похоже на лай какой-то маленькой больной собачки. Она с трудом дышит, кашляет, а у меня из глаз текут слезы, падая на мокрую простыню. Он все еще не спешит. Я мысленно желаю ему сердечного приступа, разрыва какой-нибудь вены, закупорки артерии, ведущей к мозгу, инсульта или смертельного кровоизлияния. Но он продолжает. Хуонг рыдает в другой комнате, в шести метрах от меня, совсем одна. Он отходит, я встаю и бросаю простыню на пол, а Ленн лежит, скрючившись с полотенцем в позе эмбриона. Беру дочку на руки, прижимаю ко рту, смотрю на нее и глажу по шее. Она дышит, но похоже, в горле у нее полно слизи, что-то не так с ее горлом. Глажу ее по спине, и она закатывает глаза. О нет. Нет, пожалуйста, Хуонг, нет. Я обхожу маленькую спальню и хочу захлопнуть дверь, чтобы здесь были только мы с ней, но это запрещено его правилами. Мне нельзя делать ничего, что могло бы вывести его из себя.

Я переношу ее на кровать. Накрываю нас обеих простынями и одеялами, потому что воздух здесь холодный и тяжелый. Беру бутылочку, которую приготовила перед этим. Она едва теплая на ощупь, как кровь в моем теле. Я предлагаю малышке смесь, но она отказывается. Я прикладываю ее к груди, чтобы согреть, а потом даю бутылочку, и она немного пьет, кашляя и прижимаясь к моей коже.

Ленн стоит в дверях.

– Иди вниз, подмойся, а я пока на детеныша посмотрю, вдруг ей врач с деревни понадобится.

Так, ладно. Это уже какая-то подвижка. Если есть надежда, то я сделаю так, как он хочет. Я передаю ему Хуонг на руки – себя, завернутую в простыню из маленькой спальни, ее, завернутую в изъеденное молью одеяло. Я спускаюсь, подмываюсь и молюсь небесам, чтобы Ленн отвез ее к грамотному врачу или купил ей какое-нибудь детское лекарство в аптеке в большом городе за мостом или в «Теско», где купил две бутылочки и детскую смесь.

Я поднимаюсь обратно.

Он с ней в главной спальне, сидит на краю кровати и обнимает ее. Малышка выглядит довольной.

Ленн поднимает на меня глаза.

– Чет не похож детеныш на Мэри, рожа не та, что думаешь? – Он трогает ее за кончик носа. – Не, не Мэри это, я видел Мэри, и этот детеныш на нее не похож. Облажались мы с именем.

Хуонг хрипит и кашляет, смотря на меня полузакрытыми глазами.

– Думаю, будем ее Джейни звать, что скажешь? Она похожа на махонькую Дженни, так что будет Дженни, и дело с концом.

Глава 23

Глава 23

На протяжении всей ночи я просыпаюсь каждый час или около того. Каждый раз, когда Хуонг шевелится, кашляет или кричит, я тут же просыпаюсь; несмотря на лошадиные таблетки, я начеку, словно мать-кошка. Даже будучи под наркотиками, мне кажется, я начеку. По крайней мере, надеюсь, что это так. И вот над полями снова появляется свет, до восхода осталось около часа, а я совершенно измождена.

Она больше не горячая на ощупь. За ночь жар перешел в озноб; Хуонг дрожала, а ее плечи тряслись. Будь у нее зубы, они бы стучали. Но сейчас жар, кажется, прошел или спал. Жаль, что у нас в доме нет градусника, чтобы измерить температуру. Я не знаю ни ее веса, ни роста, ни группы крови. Я понимаю все это каким-то чутьем, но цифры придали бы больше уверенности. Словно паспорт или свидетельство о рождении. И я очень хочу, чтобы ее увидели мои родители. Чтобы мама покачала малышку на руках, а отец положил палец в ее крошечную ладошку. Так было бы надежнее и спокойнее.

Ленн встает рано, чтобы покормить свиней, и к тому времени, как он возвращается, мы уже спустились. Малышка спит, укутанная в двойное одеяло на диване, и все еще хрипит. Неужели в ее груди завелась сырость? Это туберкулез? Какой-то вирус, от которого теперь прививают других детей?

– В пакете и на миску не осталось, – говорит он, тряся коробкой с хлопьями.

Я пожимаю плечами. Уставшая. Побежденная.

– Ничего не осталось, только пыль одна. Пойду вниз отнесу.

Он отвинчивает засовы в полуподвальной двери. Оттуда не слышно ни звука. В комнате поднимается студеный ветер, Хуонг закашливается на обтянутом пленкой диване, роняя на него нить слюны. В стене гудит печная труба. Ленн поднимается к нам и завинчивает дверь. Должно быть, он оставил хлопья на лестнице.

– Я уже привыкла, что ее зовут Мэри, – говорю ему. – Я уже несколько месяцев зову ее Мэри, она наша Мэри.

Пожалуйста, ради бога, никогда больше не зови ее другим именем. Это не она. Пожалуйста, прекрати это невыносимое страдание. Делай, что хочешь, со мной, только не с ней.

Ленн качает головой.

– Она теперь Джейни, так что привыкай. По мне, так она на Джейни похожа. Все, детеныша Джейни зовут, глаза разуй и сама увидишь!

Я хватаюсь за стальной поручень плиты, чтобы не упасть. Сжимаю ладонь так, что костяшки на руках белеют. Вздор это все.

– Я, может, попозжее в «Спар» съезжу или в город за мостом. Фрэнк говорит, счас надо аккуратнее себя вести, не высовываться. У Джейни еда заканчивается, наверно?

– Одна банка осталась.

– Ну вот и ладно.

Ленн уходит, а я опускаю Хуонг на пол. Она неописуемо бледна. Бледнее ее я никогда не видела. Белая как мел. Я расстегиваю ее подгузник. Что-то застряло, и я вожусь с тупой булавкой, которая принадлежала его матери, а затем подгузник окрашивается в красный цвет, и на моих пальцах оказывается кровь. Я осторожно поворачиваю дочку и вижу след от укола. Неужели это моих рук дело? Это я проткнула ее подгузник? Как? Когда? Прошлой ночью? Разве она не кричала, когда я приколола подгузник булавкой? Я промакиваю кровь старой тряпкой от подгузника. Должно быть, это произошло перед рассветом, как раз когда я меняла ей подгузник. Или когда она проснулась до этого, в кромешной тьме. Насколько я бдительна в темноте, когда в моем организме эти таблетки? Сколько раз я переодевала Хуонг подгузник прошлой ночью? Я ранила своего больного ребенка, и у нее не осталось сил кричать.