А теперь объявилась наша мамаша, живая и здоровая! Судя по реакции Майкла, я не сомневаюсь, что он не знал, что это произойдет, хотя в чем я теперь могу быть уверена? Все в моем мире, раньше казавшееся таким надежным, теперь развалилось на куски.

Подходит миссис Пи и сует мне чашку горячего чая.

– Я положила много сахара, – предупреждает она. – Это полезно при шоке. Скоро вернутся остальные. Могу я что-нибудь сделать до этого?

Я мотаю головой.

– Тогда я буду на кухне. – С этими словами она удаляется, чтобы заняться делом, получающимся у нее лучше всего. Я бы предпочла, чтобы она осталась со мной, хотя мне совершенно не до разговоров. Сейчас у меня нет слов, чтобы выразить свои чувства, просто я очень ценю ощущение покоя, которое всегда сопровождает чудесную миссис Пи. Как же велик контраст между тем, что я чувствую по отношению к ней, и чувствами, которые вызвала у меня женщина, явившаяся на похороны отца! Это поразительно, но миссис Пи, сиделка от агентства, получавшая зарплату за уход за моим отцом, стала мне матерью в куда большей степени, чем та, другая. Последние месяцы она была само сострадание, мягкость, поддержка, всегда инстинктивно понимала, что мне нужно, что можно говорить, что нет. Ее присутствие в моей жизни, внушавшее чувство надежности, – самое близкое, что я знала, к настоящему материнскому отношению. И вот теперь, когда я все это наконец поняла, она собирается оставить меня с женщиной, к которой я ровным счетом ничего не чувствую! Мысли печальнее этой нельзя себе и представить.

Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь, слышу шепот в прихожей, потом в гостиную заглядывает Майкл.

– Кара? Ты в порядке?

Он опускается передо мной на колени и приподнимает мой подбородок, чтобы заглянуть мне в глаза. У него самого глаза красные, воспаленные.

– Я привез маму, – сообщает он почти что шепотом. – Думаю, нам надо поговорить.

Не успеваю я ответить, как эта женщина появляется в дверях. Сейчас она кажется мне выше ростом, чем раньше, не так горбится.

– Прошу, дайте мне шанс все объяснить, – говорит она. – Потом, если захотите, я уйду.

Я смотрю на Майкла, он кивает мне, приподнимая брови в надежде на мое согласие.

Из коридора доносится голос Мэриэнн:

– Ну-ка, девочки, отведите Бет на кухню, найдите вместе что-нибудь попить.

– Можно, мы покажем Бет нашу берлогу? – спрашивает Зара.

– Обожаю берлоги! – отзывается Бет, и голоса стихают.

51

51

Эта женщина, моя мать, садится в бывшее отцовское кресло. Меня коробит от ее дерзости: человека кремировали меньше часа назад! Впрочем, она, наверное, не знает, чье это кресло, я делаю скидку на ее неведение. Майкл остается стоять рядом со мной. Мы с ним похожи на приемную комиссию, и это неслучайное сходство.

Женщина кусает себя за костяшки пальцев, и у меня становится теплее на сердце. Ей тоже сейчас несладко, хотя это ее ничуть не извиняет…

Она как-то по-детски откашливается.

– В первую очередь я хочу, чтобы вы поняли… – Она смотрит мне прямо в глаза. – Я глубоко, ужасно глубоко сожалею о том, что произошло.

Мое смягчившееся было сердце опять черствеет. Она сожалеет? Она, моя мать, бросила меня на целых тридцать лет, а теперь, видите ли, сожалеет! Причем не о том, что натворила, а о том, что «произошло». Мои ногти вонзаются в ладонь, боль позволяет хоть как-то отвлечься, при этом я умудряюсь промолчать.

– Я вас люблю, – продолжает она. – И никогда не переставала любить. Я сделала то, что сделала, потому что искренне считала, что это причинит вам меньше всего боли.

Я не верю своим ушам.

– Ты хоть понимаешь… – начинаю я, но Майкл качает головой.

– Тсс, Кара, дай ей высказаться.

Я откидываюсь на спинку дивана и складываю руки на груди.

– Да, в тот вечер я ушла. Это была идея Тилли. Это был жест, способ показать Джозефу, что я больше не позволю ему мной помыкать. Я думала, что за ночь он отойдет и успокоится, утром я за вами вернусь и мы сможем жить вместе. Думала, Тилли поможет мне найти жилье, а потом мы сделаем так, что я получу опеку, а ваш отец – право с вами видеться. Это была уже моя идея. Но у Тилли был свой план, и я даже сейчас до конца его не понимаю…

Она опускает глаза, у нее пылают щеки. Судя по тому, что я успела узнать о Тилли, нетрудно понять, что в ее планах нас не было. Как наша мать умудрилась это проглядеть? Наверное, в моменты отчаяния людям бывает проще довериться кому-то, забывая о том, чем они жертвуют ради безопасности.

– А дальше все покатилось кувырком, – продолжает она. – Той ночью ваш отец поменял замки, он отказывался меня впускать, не отвечал на звонки. Я часами колотила в дверь, слышала, как вы плачете, но он мне не открывал. Я пыталась докричаться до вас через почтовый ящик, тогда он громко включал радио, чтобы вам не было меня слышно. Я весь день сидела под дверью и звала вас…

Она задыхается, но ее глаза сухи. Слушая ее, я не могу представить эту сцену, мне трудно поверить, что я была ее участницей. Я смотрю на Майкла, по его щекам текут слезы, наверное, он все это помнит. Или сейчас впервые позволил себе вспомнить.

– Дальше вмешалась полиция. Это Джозеф их вызвал, они пришли и арестовали меня за нарушение порядка. Обвинение мне не предъявили, но к тому моменту, когда я вернулась, ваш отец уже обратился к юристу и добился срочного судебного запрета на мои встречи с вами. Вы знали об этом?

Майкл кивает.

– Теперь мне ко всему прочему грозила тюрьма, если я к вам подойду. Тилли сказала, что вам не нужна мать-заключенная. Я согласилась, хотя без вас мне было очень тяжело. Тилли вашего отца ненавидела и меня научила ненависти к нему, это было несложно. Он ведь похитил у меня моих драгоценных деточек, и я никак не могла ему помешать.

Она прерывается и собирается с мыслями. Я уже теплее к ней отношусь, готова даже простить ей то, что она сделала. Но во мне борются два противоречивых чувства: это – и злость. Она продолжает говорить:

– Тилли предложила попутешествовать, начать с короткой поездки, пока все не уляжется. Какое-то время мы колесили по Европе. Получилось дольше, чем я надеялась, – тихо добавляет она.

Я фыркаю. Я же видела ее открытки. Их путешествие затянулось на годы. Я уже готова заспорить, но Майкл легонько меня пинает, и я прикусываю язык. Наша мать переводит дух и продолжает:

– Поймите! – Она говорит так тихо, что я едва ее слышу. – Когда тебе всю жизнь втолковывают, что ты пустое место, что у тебя никогда ничего не получится, ты в конце концов начинаешь этому верить. Я так старалась ему угодить, но все, что я делала, никуда не годилось. Если я готовила его любимые блюда, ему это надоедало, если экспериментировала, то он жаловался, что ему невкусно. Если к его возвращению с работы я не успевала прибраться, он тыкал меня в это носом, обвинял в нерадивости, в том, что я весь день бездельничаю и зря трачу его деньги. Это притом, что никаких денег у меня не было. Я должна была вести хозяйство за еду, вот и все. Если нужно было что-то купить для вас, обувь или новую одежду, приходилось у него клянчить. Для самой себя у меня почти ничего не было, он, кажется, не понимал, что у меня могут быть какие-то нужды. У меня не было денег даже на… на самое личное.

Она говорит это с горящими щеками. Я пытаюсь представить себе, как все это было. Как можно впасть в такую зависимость от человека, способного унизить тебя, просто пожалев денег? Я смягчаюсь – пока что самую малость.

– Он любил шутить, что я его использую, и в конце концов я ему поверила. Он не желал видеть моих подруг. Когда мы только поженились, у меня их было много, но когда они ко мне заглядывали и заставали его, он вел себя грубо, и им становилось неуютно. В конце концов они стали придумывать отговорки, чтобы больше не приходить.

Это совпадает с тем, что рассказывала об отце Урсула: постоянный контроль, пассивная агрессия – в этом был он весь. Мне вспоминается то, что говорила накануне Бет об отношении ее матери к обстановке у нас дома. Рассказ моей матери позволяет мне увидеть всю картину. Я стараюсь представить себя на ее месте, но мне никак не удается отбросить тот факт, что она оставила нас с таким человеком.

– Дня не проходило, чтобы он надо мной не издевался, – продолжает мать. – Все время твердил, какая я никчемная. Мой отец растоптал мою уверенность в себе, и Джо легко было окончательно растоптать меня саму. Вряд ли он понимал, что делает, просто какая-то искра в моей душе становилась все тусклее и тусклее. Я боялась, что она совсем потухнет.

Она смотрит на нас, умоляя ее понять. Кажется, мне это по силам – отчасти. Урсула рассказывала мне об их жизни в детстве, о том, как к ним относился их отец. Я знаю, что наша мать была травмирована задолго до встречи с нашим отцом.

– Я не прошу прощения, – продолжает она. – Что было, то было. Когда тебе раз за разом твердят, что ты никчемность, что от тебя нет ни малейшего толку, то ты сама начинаешь в это верить. В плохие моменты он говорил, что я ужасная мать, и я постепенно поверила, что он прав. Я знала, что никуда не гожусь, что ничего не могу дать вам. Вам обоим.

Ее нижняя губа начинает кривиться, впервые с того момента, как она начала говорить, ее эмоции прорвались наружу.

– Но тут я встретила Тилли. – Ее тон меняется, она почти улыбается. – Мы были с ней знакомы еще до моего брака, но то было шапочное знакомство, а в этот раз мы столкнулись на почте. Мне не верилось, что такая, как она, вспомнит такую, как я, но она сразу меня узнала и потащила в кафе. Я волновалась, что опоздаю домой. Но Тилли не принимала отказов, такая уж она была, Тилли. Если ей чего-то хотелось, она всегда добивалась своего. В мою жизнь она ворвалась как ураган. У нее была великолепная работа и куча денег. Благодаря ей моя жизнь опять стала интересной. Конечно, Джо не мог этого вынести, видел, наверное, до чего она опасна для него, но ей было наплевать. Она его не боялась, не то что другие мои подруги. Мне нравилось, что она умела давать ему отпор. Благодаря ей я тоже осмелела. Я снова почувствовала, что у меня есть выбор.