Она наливает чай. Слышится топот, девочки бегут вниз по лестнице. Еще не ворвавшись в кухню, они громко спрашивают:

– Можно, мы будем спать на чердаке?

– Я приготовила вам спальню рядом со своей, – отвечаю я, изо всех сил изображая на лице искренность, и вижу, как меркнут их улыбки. – Но если мама с папой не против, то можно было бы отнести матрасы наверх.

– Девочки, по-моему… – начинает возражать Мэриэнн, сердито глядя на дочерей.

– Все в порядке, – говорю я. – Только сперва придется там прибраться. – Я думаю о состоянии комнаты на чердаке – не той, где коробки, а другой, не такой загроможденной. – Соберитесь с силами, будете помогать нам перетаскивать матрасы.

Я поднимаюсь следом за ними по лестнице и при этом зову Майкла. Он бесшумно выходит из отцовской комнаты, но я не вижу выражения его лица.

– Папа, папа! – кричит Эсме. – Помоги нам отнести на чердак матрасы! – Она хватает его за руки и с помощью Зары тянет за собой. Он со смехом подчиняется их детскому напору.

– Может, обойдемся одним матрасом? – предлагает он. – Будете спать валетом?

Девочки переглядываются и радостно кивают.

Вчетвером мы втаскиваем матрас наверх по скрипучей лестнице. Айпод Зары выпадает у нее из кармана и, стуча по ступенькам, катится вниз. Для нас с Майклом это болезненное напоминание о прошлом. Мы переглядываемся, я боюсь, что он рассердится. Он хмурится на дочь, но тут же расплывается в улыбке.

– Руки-крюки! – смеется он. – Хорошо, что он в чехле. Цел?

Зара выпускает угол матраса, подбирает гаджет и внимательно изучает его экран.

– Цел! – подтверждает она. – Без паники!

– Ты уж его побереги, – советует Майкл. – Если разобьется, другого не будет.

Мы затаскиваем матрас в комнату, где уже побывали близняшки. Там клубится пыль.

– Неужели вы хотите здесь спать? – удивляюсь я. – В такой грязи?

– Хотим, хотим! – кричат они. – Можно, тетя Кара?

Я смотрю на Майкла, он чуть заметно кивает.

– Ну, раз так… – говорю я. – По-моему, вы сошли с ума. Ладно, давайте сходим за одеялом и попробуем найти какую-нибудь лампу.

Девчонки валятся на голый матрас и притворяются спящими. Мы с Майклом спускаемся вниз.

– Порядок, – тихо говорит он. – Мне нравится, лучше так.

Когда девочки успокаиваются в своей временной спальне, Майкл опять разводит в камине огонь, и мы садимся втроем на диван, поставив перед собой на пол чайный поднос. Я купила в лучшей пекарне города особенные йоркширские лепешки, на каждой сияет, как драгоценный камень, вишенка. Мой взгляд падает на застрявшие в ковре блестки. Я давно забыла про рождественские украшения, которые миссис Пи убрала, должно быть, когда я была в Сан-Франциско. Как же мне ее недостает!

Мы обсуждаем лондонскую жизнь семьи Майкла, старательно избегая любых других тем, пока в камине не остается одна зола.

49

49

Наверное, в нормальных семьях перед похоронами все страшно заняты: торопливо готовят сэндвичи, ищут музыку, отдают срочные поручения. Похороны отца совсем другие. Я разместила в местной газете объявление с сообщением о смерти и с необходимыми пояснениями. О поминках ничего не написала. На всякий случай покупаю больше, чем обычно, хлеба и тоненькую упаковку ветчины. После Рождества остался шерри, есть вино. Пива нет, но Майкл собирается сразу уехать домой, поэтому оно вряд ли понадобится. Я говорю себе, что дело не в моем нежелании прилично проводить отца. Просто его будет провожать только семья, а нам много не надо.

Но в глубине души я знаю, что это не вся правда. Уверена, что старалась бы гораздо больше, если бы отец умер полгода назад, до того, как я узнала, что он наделал. На похоронах все равно никого не было бы, но я занималась бы ими куда усерднее. А может, и нет, чего теперь гадать.

Мы готовы приехать на кремацию заранее. Девочки, возившиеся на чердаке еще долго после того, как мы трое улеглись, вскочили еще до рассвета. Я уже бодрствую и слышу, как они спускаются в ванную. Я лежу, смотрю в потолок и радуюсь звукам жизни в доме. Мне еще предстоит привыкнуть к жизни в одиночестве.

– Что еще мне сделать? – спрашивает Мэриэнн после завтрака, когда мы с ней убрали со стола.

– Ничего, – отвечаю я.

Мне не хочется от нее отмахиваться, но затевать разговор тоже нет желания.

Вижу, она хочет еще что-то сказать и выбирает момент, но делаю вид, что не замечаю этого. Как бы она не заставила меня объяснять, почему я решила обойтись такими скромными проводами. Мне страшно, мало ли что вылезет наружу, если я начну в себе копаться! Поэтому я отмалчиваюсь и сную по дому, без нужды передвигая предметы и придумывая себе лишние занятия, пока не раздается стук в дверь.

– Это из похоронного бюро! – кричу я с лестницы. – Впустите их, я сейчас!

Я слышу, как открывается дверь, потом раздаются тихие голоса; о чем говорят, не разобрать, но я и не хочу этого знать. Я скрываюсь наверху, пока Майкл не зовет меня вниз. Теперь неизбежного уже не миновать.

– Кара! Все готовы. Выходим?

Конечно, куда деваться… Но я все еще медлю.

Мэриэнн помогает своим дочкам натянуть пальто, звенят ключи, скрипит, открываясь, входная дверь. Я на все готова, лишь бы никуда не идти, просто подождать, пока все закончится. Мне страшно, что выплывет наружу то, что я скрывала последние дни, а еще я боюсь, что если начну плакать, то уже никогда не перестану.

Рядом со мной вырастает Майкл – я не слышала, как он подошел. Вид у него спокойный, он просто подталкивает меня в нужном направлении.

– Надо идти, Ка. – Он берет меня за руку и легонько ее сжимает. – Пошли, все будет хорошо. Надо просто перетерпеть, потом все вернется на круги своя. Бет придет?

Я совершенно забыла про Бет. Ее присутствие здорово меня поддержит.

– Да, обязательно.

– Хорошо. Ну, идем. Нас ждут.

Я подчиняюсь старшему брату, он ведет меня вниз по лестнице, провожает к машине. В бледно-голубом небе висит, как серебряная монета, зимнее солнце. Разве похороны не должны происходить в дождь или, по крайней мере, при сильной облачности? Такой ясный день впервые за несколько недель – это даже неприлично.

Огромный катафалк черный, как ночь. Мэриэнн и дети уже сидят сзади. Мы с Майклом устраиваемся на среднем ряду, сотрудник похоронного бюро терпеливо ждет, пока мы усядемся, чтобы закрыть дверь. Я, влезая, замечаю пятно на рукаве его черного пальто. Больше всего это похоже на детскую рвоту, но сама мысль, что этот мрачный человек способен возиться с малышом, так невероятна, что я с трудом удерживаюсь от смеха. Он замечает мое внимание к пятну и прячет руку за спину, отчего становится похож на полицейского. Это еще смешнее. Я кусаю губу и заставляю себя вспомнить, где нахожусь.

Крематорий расположен совсем недалеко. Девочки стараются сидеть спокойно, но я все равно слышу, как они перешептываются. Когда мы подъезжаем, предыдущая похоронная процессия только-только завершила прощание со своим покойником. Они выглядят так, как надо: все строго в черном, все опираются друг на друга, уходя с поникшими головами.

Мы выбираемся из машины и молча заходим в пустое помещение. Там не меньше двух десятков рядов, в церкви это называлось бы скамьями. В центре сидит Брайан, водитель автобуса из Центра помощи престарелым «Липы», рядом с ним двое стариков – их я не узнаю, но предполагаю, что это знакомые отца по «Липам». Вдруг их цель – попировать на поминках? Меня подмывает предупредить их, что поминок не будет, чтобы они потом не разочаровались, но не исключено, что они сами уйдут сразу после службы. В передней части зала сидит Бет. На ней самая темная одежда, какую она смогла найти, но ее загар не вяжется с траурной обстановкой, отчего само ее присутствие кажется неуместным. При виде нас она широко улыбается и пересаживается, чтобы я села между ней и семейством Майкла. Мы занимаем половину ряда.

Вот и все скорбящие по моему отцу. Слышна музыка, похожая на религиозный гимн, но я не узнаю мелодию. Отец, наверное, ее узнал бы. Я ищу глазами орган или фортепиано, но не нахожу, скорее всего, это запись. С новым острым приступом вины я понимаю, что должна была бы сама выбрать произведение, что-то значившее для отца. Неважно, что я понятия не имею, что бы это могло быть.

Мужчины из похоронного бюро медленно проносят гроб по проходу и осторожно ставят его перед бледно-серой шторкой, за которой, насколько я понимаю, прячется кремационная печь. На дубовой крышке гроба лежит простой букетик белых лилий. Это я его заказала или они сами позаботились о букете, сжалившись над покойником, оставшимся без цветов? Не знаю.

Появляется священник, первым делом он смотрит на часы, проверяя, есть ли у него время до начала службы. Молитв не предполагается – отец не был верующим, хотя и знал гимны, чтения Библии тоже не будет. Мне странно отсутствие Бога на прощании, возникает чувство, что без ритуала похороны лишаются законной силы. Но отец ничего иного не пожелал бы. Не звучит и надгробных речей. Мы с Майклом обсудили эту тему и согласились, что в них нет нужды. Что мы сказали бы? «Здесь лежит наш отец, вычеркнувший из нашей жизни нашу мать, солгавший нам, что она умерла»?

Бедняга священник не знает, как ему быть.

– Мы собрались здесь сегодня, – говорит он, – чтобы проститься с Джозефом Фернсби, отцом Майкла и Кары, дедом Эсме и Зары. Да покоится он с миром.