Очень мне нравится эта манера Бет: она всегда берет быка за рога. В ответ я ничего не скрываю: рассказываю, как пошла в галерею, встретила там Скайлер, ждала письмо, как неудачно прошла первая встреча с Урсулой.

– Вот стерва! – возмущается она. – Я бы не удержалась и выложила ей все, что о ней думаю!

Мы обе знаем, что ничего бы она не выложила. Я продолжаю: описываю, как Урсула сама нашла меня следующим утром и как я ее простила.

– И что же она тебе рассказала про твою мать?

Первая бутылка уже почти пуста, оливки съедены, а у нас еще даже меню нет, не говоря о еде, но нас обеих это мало волнует.

– Все сложно, – говорю я. – Как выяснилось, она сбежала с женщиной, из-за этого отец добился, чтобы суд лишил ее прав и выдал запрет на встречи с нами. Майкл всегда это знал, но помалкивал.

Вот и вся моя грустная история в скупом изложении. Потрясенная Бет сидит с широко разинутым ртом. Официантка доходит наконец до нашего столика, но Бет прогоняет ее нетерпеливым жестом.

– Господи… – стонет она. – Господи боже мой! Где же она теперь, ваша мать? По-прежнему с той женщиной?

– Если бы я знала! Урсула считает, что она порвала с Тилли, но с девяностых годов ничего о ней не слыхала. Не исключено, что мамы уже нет в живых.

– Ну и дела! – восклицает Бет. – Но ведь она слала открытки!

– Да, пока мне не исполнилось восемнадцать. Вот уже пятнадцать лет от нее ни слуху ни духу.

– Ты продолжишь ее искать?

Я выдыхаю весь воздух, оставшийся в моих легких. От этого и от вина у меня кружится голова.

– Не знаю. Не представляю, как быть. Не могу сейчас об этом думать. Слишком много других дел: отец, все остальное… Я узнала у Урсулы одно: маму звали Аннелиз, а не Энн. Это объясняет, почему я не смогла найти никаких сведений о ней.

– Аннелиз… Красиво, как Кара.

Как бы все ни было плохо, Бет всегда отыщет позитив. Официантка подходит снова, и на этот раз мы делаем заказ; она ничего не записывает – видимо, полагается на память.

– Как думаешь, доберется наш заказ до кухни? – спрашивает Бет и чокается со мной.

– Спасибо, Бет, – говорю я. – Спасибо за то, что ты всегда рядом.

– Зачем еще нужны лучшие друзья? – спрашивает она и внимательно на меня смотрит, склонив голову набок, – проверяет, в порядке ли я.

На меня накатывает новая волна эмоций. Бет тянется ко мне и берет мою руку в свою.

– Поплачь, Кара. Дай волю чувствам.

Во мне больше нет слез, глаза совершенно сухие. Только сердце болит.

Нам приносят весь наш заказ. Только теперь я чувствую, насколько проголодалась, и с наслаждением принимаюсь за еду.

– У меня есть новости, – сообщает Бет. Судя по ее улыбке, новости хорошие, она дожидалась, пока я поделюсь всеми своими бедами, прежде чем объявить.

– Правда? – говорю я с набитым картофельной запеканкой ртом.

Ее улыбка растягивается до ушей, в глазах озорные огоньки.

– Я купила щенка, кокер-пуделя. Невероятная прелесть! Шоколадной масти, носик-пуговка, мягкая шерстка – с ума сойти! Ему всего восемь недель от роду. Его принесут в субботу. Я назову его Самсоном.

Она едва не повизгивает от удовольствия и победно смотрит на меня из-под ресниц.

– А я думала… Разве Грег не ненавидит собак?

– Еще как! От них беспорядок, запах, грязные следы по всему дому. А я собак обожаю, и он на мне женился. Придется привыкать!

Я разражаюсь хохотом, на меня оборачиваются и начинают улыбаться, поняв, что мы отлично проводим время. Напрасно я волновалась за Бет и Грега. Она умеет с ним справляться. Ему, наверное, хочется помыкать молодой женой, но она изрядно его потреплет, как сильная рыба-меч – поймавшего ее на крючок рыбака. И еще неизвестно, кто победит, рыбак или рыбка.

48

48

Дни перед похоронами проходят спокойно, обходится и без гостей, и без случайных доброжелателей. Я благодарно принимаю свое одиночество, но при этом не могу не думать о том, какое маленькое место занимали в мире мы с отцом. Почта приносит одну-две открытки с соболезнованиями; кому, собственно, по нему скорбеть? Коллегам, с которыми он давно потерял связь, друзьям из Центра помощи престарелым, которых он все равно не узнавал, миссис Пи?

Я отвлекаюсь на работу. Надо уложиться в сроки, не затягивать с платьями для невест, чьи свадьбы намечены на весну; работы у меня через край. Я устраиваюсь в своей мастерской и включаю радио. Его негромкий звук, сливающийся с шумом швейной машинки, действует как успокоительное, хотя в действительности это попытка отвлечься от воцарившегося в доме безмолвия. Я стараюсь не думать об отце, о матери, даже о Симеоне. Я просто работаю, весьма продуктивно, благо что нет ни перерывов, ни поводов отлынивать. Правда, я все время проверяю, не пришли ли мне на телефон новые сообщения. Раз или два начинаю сама писать сообщение Симеону, но здесь, дома, прежней решимости уже нет, и я удаляю написанное.

Под вечер накануне дня похорон должны приехать Майкл и Мэриэнн с девочками. Мэриэнн, уделяющая внимание таким подробностям, предупредила, что они заранее поедят и не будут голодны. Они с Майклом поспорили, надо ли брать с собой дочерей, но, как я поняла, победила Мэриэнн, считающая, что для них важно проститься с дедом. Я не исключаю, что так она создает прецедент, думая о будущих похоронах, которых теперь следует ожидать скорее среди ее родни, хотя мне ее мотивы не так уж важны. Я просто рада, что буду не одна.

Я занимаю себя хлопотами: стелю постели, подбираю полотенца. Комната отца останется пустовать, я просто закрою дверь. Никому не захочется ночевать на кровати, только что запятнанной смертью.

В холодильнике мышь повесилась. Открыв дверцу, я нахожу полбутылки вина, пакет молока и позеленевший сыр: все эти дни я выживала на тостах и конфетах. Пополнение запасов приносит забытое ощущение нормальности. К моменту, когда подъезжает Майкл с семьей, я уже разожгла камин, в доме стало теплее и уютнее.

Я встречаю их у двери дома, ставшего моим. Первыми вылезают из машины девочки, у них скорбный вид – видимо, в пути Мэриэнн преподала им урок этикета.

– Здравствуйте, тетя Кара, – звучит писклявый дуэт. – Нам очень жалко дедушку.

Я раскидываю руки и прижимаю к себе обе склоненные головки.

– Спасибо, девочки. Это очень грустно, но дедушка последнее время сильно болел, поэтому так ему лучше – больше не мучается.

Они молча стоят столько, сколько требуют приличия, а потом поднимают на меня сияющие глаза.

– Можно нам в дом? – просят они, припрыгивая на месте, траурного поведения как не бывало.

– Девочки! Что я вам говорила? – доносится от машины голос Мэриэнн. – Тете Каре очень грустно, ей совсем не нужно, чтобы вы скакали, как две собачонки. Уймитесь!

Продолжая их обнимать, я обращаюсь поверх двух головок к Мэриэнн:

– Все в порядке, не волнуйся. Так даже лучше. Я уже устала от тишины и одиночества. Прошу вас, входите! Хорошо доехали?

Вся четверка заходит в дом. Девочки вдохновенно трещат, Мэриэнн делится подробностями поездки, один Майкл помалкивает. Он, как носильщик, тащит за своим семейством чемодан. Я жду. Он заговорит, когда будет готов. Я киваю Мэриэнн и улыбаюсь, но на самом деле ее не слушаю. Все мое внимание сосредоточено на Майкле. Он отстает от остальных и осторожно озирается. Переступая через порог, он, кажется, запинается, как животное, принюхивающееся, нет ли опасности. Раньше я этого в нем не замечала. Не исключено, что это мое воображение, что я проецирую свое изменившееся представление о семейной истории на его поведение и воспринимаю его в неверном свете. Но даже если это была осторожность, он быстро приходит в себя, и я склоняюсь к мысли, что выдумала то, чего в помине не было.

– Дом словно и не изменился, – говорит он не презрительно, а с любовью. – Какие планы, Ка? Продашь дом или будешь жить в нем дальше?

Я не удивлена прямотой вопроса, потому что знаю своего брата.

– Думаю пожить, по крайней мере пока. Если переезжать, то придется столько всего разбирать! Проще остаться, запереть дверь и забыть. И вообще, старому дому не помешает немного любви и ласки.

Мэриэнн оценивающе разглядывает линялые ковры, пожелтевшую краску на стенах.

– Тут есть что освежить, – говорит она доброжелательным тоном.

До этого я не замечала, до какой степени дом нуждается в ремонте. Я посвящала все внимание уходу за отцом и своей работе и привыкла закрывать глаза на его обветшание, особенно когда за чистотой стала следить миссис Пи. Теперь, когда с моих глаз спала пелена, я вижу то же, что остальные, и от этого мне становится так горько, что ноги подкашиваются. Мэриэнн обнимает меня за плечи и уводит в кухню. Там она сама ставит чайник, прежде чем я вспоминаю, что надо бы предложить гостям чаю.

– Прости… – бормочу я, перестав всхлипывать. – Сама не знаю, что со мной…

– Не извиняйся, – перебивает меня она. – Это естественно, прошло слишком мало времени… – Ее ласковый, тихий голос действует расслабляюще, как погружение в теплую ванну.

– Я не ожидала…

Она замирает и смотрит мне в глаза.

– Чего именно? Что будет так больно? Что случилось, то случилось. Неважно, что он делал и чего не делал, каким стал, он все равно был твоим отцом. – Говоря это, она гладит меня по спине. Даже несмотря на свое состояние, я чувствую, что это заготовленная речь. Как много Майкл ей рассказал? Его сейчас нет рядом.