– Нет! – отвечает она решительно. – Не пойду. Коттедж мой. Да, мы женаты, но это не значит, что я буду соглашаться с каждым его словом. И потом, сохранить коттедж – разумное бизнес-решение, коттедж – актив, растущий в цене. Я могу его сдавать и гасить залог.

– Вот именно, – поддерживаю я ее. «А еще тебе будет где спрятаться, если у вас все пойдет наперекосяк», – думаю я, но, конечно, не говорю этого вслух.

– Вот так! – Бет подается вперед и внимательно, сведя брови, смотрит мне в глаза. – И хватит обо мне. Ты-то как? Я очень тебе соболезную из-за смерти твоего отца.

Она пришла меньше получаса назад, а я уже почти забыла о случившемся. Произнесенные ею слова кажутся неправильными, неискренними, сказанными ради драматического эффекта.

– Никак не могу это осознать, – выдавливаю я.

– Естественно. Это получилось неожиданно, ты не была готова, отсюда шок. По словам миссис Пи, у него развилась пневмония?

– Так считают врачи. Я должна была быть рядом с ним. – Произнеся это вслух, я понимаю, что так это чувствую: я уехала, бросила его, чтобы искать на другом конце света нечто, без чего могла бы обойтись, – и вот к чему это привело… Мой мир изменился до неузнаваемости, мой отец мертв.

Бет со мной не согласна.

– Не глупи, – говорит она ласково.

Я чувствую нарастающее жжение в глазах, сейчас опять хлынут слезы.

– Это могло произойти в любой момент. Он был болен, Кара, и давно. Он бы подхватил пневмонию независимо от того, рядом ты или нет. Не надо себя винить. Я тебе этого не позволю, так и знай.

Знаю, она права, но от этого мое чувство вины не притупляется.

– Он… – Она указывает кивком на потолок. – Он еще здесь?

Мне становится смешно от ее серьезного вида. Смеяться в доме, погруженном в траур, – такая нелепость, что я опять прыскаю.

– Нет, его уже забрали. Он не оценил бы мое веселье.

Я хочу сказать, что нельзя смеяться прямо после его кончины, но Бет понимает меня иначе.

– Нет, ему никогда не нравилось, когда мы веселились. – Она закрывает себе рот ладонью и таращит глаза. – Ой, прости, прости! Он только… а я уже говорю о нем гадости.

Но ведь она права. Мы действительно всегда старались играть потише, чтобы его не побеспокоить и не спровоцировать его гнев.

– Помнишь, как однажды он выгнал нас из дому и сказал, что из-за наших воплей не слышит собственных мыслей? – спрашиваю я.

– Помню! – Бет оживленно кивает. – На улице была холодина, лило как из ведра. Моя мать была вне себя, когда я явилась домой насквозь промокшая и продрогшая до костей.

– Правда? Я не знала.

– Да уж… Я запомнила, уж очень она рассердилась. Она сказала, что не знала про порядки у вас дома и что твоему отцу стоило бы пересмотреть свои приоритеты… Ой, опять я за свое! Извини. Какая разница, что думала моя мать двадцать лет назад!

– Наверное, она была права, – возражаю я.

Мне не все равно, что говорила про моего отца мать Бет. У меня самой не было выбора, не с кем было его сравнивать, приходилось мириться с его правилами.

– Что еще она говорила?

Бет хмурится. Наверное, соображает, что можно сказать, а о чем лучше умолчать.

– Ну… – неуверенно начинает она. – По-моему, она считала, что при сложившихся обстоятельствах он делал все возможное. – Она отводит взгляд и смотрит на стол. – Но также что вам с Майклом порой не хватало внимания.

Она снова смотрит на меня, прикусив нижнюю губу, будто ждет моей реакции: не перегнула ли она палку.

– Справедливо, – соглашаюсь я и вижу на ее лице облегчение. – Все-таки он не был среднестатистическим папашей. С ним бывало очень сложно ладить, и он не приветствовал гостей. Но он, по крайней мере, был последовательным и не преподносил сюрпризов.

Сейчас, повзрослев, я прихожу к выводу, что отец просто не умел обращаться с детьми. Он вдруг оказался отцом-одиночкой и был вынужден учиться самостоятельно, без всякой помощи ухаживать за нами. К этому надо прибавить шок и унижение от ухода нашей матери к Тилли. Чего же удивляться, что он на нас срывался! Наверное, мама вела бы себя так же, если бы осталась одна с нами. Но все это пустой звук. Он никогда по-настоящему не причинял нам вреда. Вполне вероятно, он старался изо всех сил, просто сил этих у него было не так уж много.

– Он ведь сердился на нас? – спрашивает Бет, немного осмелев от моей благосклонной реакции на ее критику. – Я ужасно его боялась.

– Да ну?

На самом деле я не узнала от нее ничего нового. Это была одна из причин, по которой к нам так редко заглядывали друзья. Если они сталкивались с отцом, когда он оказывался не в духе, то уже не хотели повторения. Дом Фернсби, мягко говоря, не отличался гостеприимством.

– Наверное, я уже забыла, каким он был раньше, – размышляю я вслух. – Он давно превратился в податливую, растерянную тень себя прежнего. Эта новая его версия заместила у меня в голове оригинал. Видя его больным, трудно было поверить, что раньше он мог внушать страх.

– Мог, мог, – тихо говорит Бет. – Послушай! Если это дурацкая мысль, то так и скажи: может, нам поужинать сегодня вдвоем? Поговорили бы по душам!

– Я чувствую себя полной развалюхой, – отвечаю я, качая головой.

Опять она встревожена, сейчас начнет извиняться за свое предложение. Я тотчас передумываю. Разве у меня есть варианты лучше? Реветь в одиночестве? Я опережаю ее извинения:

– Пожалуй, днем я посплю и приду в себя. Возможно, ужин вне дома – это то, что мне нужно. Спасибо.

– Я закажу столик. На восемь годится?

Я киваю, борясь с зевотой.

– Идеально.

Я провожаю Бет до двери и, оглянувшись, вижу в прихожей миссис Пи уже в пальто, с чемоданчиком. Куда это она собралась? Потом я соображаю, что раз отца больше нет, то и ей больше нечего здесь делать.

– Ну, я пошла, Кара, – говорит она.

Я не знаю, что сказать. Факт ее ухода обрушивается на меня, как мчащийся поезд. Раньше мне не приходило в голову, что она уйдет, хотя сейчас это для меня очевидно. Хочу, чтобы она осталась! Она мне нужна. Я привыкла, что она всегда здесь, с нами, со мной, стала воспринимать как норму, что мне есть с кем поговорить, хотя раньше была этого лишена. А для нее мы – просто работа, она все время переходит от одной семьи к другой. Если находит общий язык с очередной семьей, тем лучше, но в конечном счете это просто заработок. Она профессионал. Без сомнения, она была бы так же добра ко мне и к отцу, даже если бы нас ненавидела.

Я с трудом подбираю слова. Мне хочется искренне выразить ей всю свою признательность.

– Без вас мы бы не… Не знаю, что бы я без вас делала. Вы были совершенно незаменимы; знаю, что отец тоже очень это ценил. Надеюсь, у вас все сложится хорошо со следующей се…

Она раскрывает объятия, и я падаю в них.

– Я буду очень скучать, – бормочу я, снова чувствуя подступающие рыдания.

– Не будьте дурочкой, – говорит она, и я слышу в ее голосе что-то новое, какую-то трещину в обычном ее фасаде спокойствия. – Никуда я не денусь. Я приду на похороны. Понадобится что-нибудь – просто позвоните. Я не возьму новую работу еще пару недель.

Она терпит мои объятия еще секунду-другую, а потом аккуратно высвобождается, открывает дверь и, не оглядываясь, уходит.

47

47

Я просыпаюсь под неприятные звуки будильника в телефоне и вижу, что уже стемнело. По привычке прислушиваюсь, не шевелится ли отец, и проходит секунда-другая, прежде чем все вспоминаю… В доме полное безмолвие, я осталась одна.

Я включаю лампу у изголовья и встаю. Состояние все еще плохое, напоминает похмелье, я уже сомневаюсь, что дневной сон был правильным решением. Не знаю, сколько времени уйдет на преодоление синдрома смены часовых поясов и продолжу ли я совершать досадные ошибки, но какое это имеет значение? Кому теперь есть дело до того, как организована моя жизнь?

После душа я одеваюсь и спускаюсь, чтобы идти в ресторан, на встречу с Бет. Но сначала что-то заставляет меня заглянуть в отцовскую комнату. Это все равно что сковырнуть корочку с ранки: знаю, будет больно, но не могу с собой справиться. В комнате порядок, кровать аккуратно застелена свежим бельем. В нос бьет запах антисептика и мебельного лака. Миссис Пи, спасибо ей огромное.

Бет уже ждет меня в ресторане, она заказала бутылку нашего любимого вина и успела съесть половину крупных зеленых оливок из мисочки.

– Я опоздала? – спрашиваю я, садясь.

– Нет, это я пришла раньше, не хотела, чтобы ты сидела одна. Грег все равно смотрит не то футбол, не то регби, он и не заметил, что я ушла. Хочешь оливки? – Она передает мне мисочку, наполняет мой бокал. – За что пьем?

Я поднимаю бокал и легонько чокаюсь с ней.

– За отца.

Ресторан полон, официанты в мыле. Наша официантка упорно отказывается встречаться глазами с новыми гостями, ей хватает уже принятых заказов. Мы не против, нам некуда спешить.

– А теперь объясни, зачем удрала в Сан-Франциско, – требует Бет.

Я рассказываю, как нашла в интернете Урсулу и ее с мамой фотографию.

– То есть ты точно знала, что отец говорил тебе неправду о ее смерти?

– Неточно, – возражаю я. – Только когда сложила все куски пазла, все стало более-менее понятно. Потому мне и понадобилось встретиться с Урсулой и расспросить ее саму.

– Это очень смело! – Бет смотрит на меня широко открытыми глазами. – Тебе не было страшно? Мало ли, что могло открыться! Я бы на твоем месте струхнула. Знаешь, как бывает: и хочется докопаться до правды, и боязно…