Здесь у меня мало знакомых. Мне никто не звонит, только автоматический записанный голос: Добрый день? Вы уже не справляетесь со своими долгами? Когда это случилось в последний раз, я прошептала: Да, уже не справляюсь. И тут же бросила трубку, как заложник, передающий зашифрованное сообщение своим потенциальным спасителям. Я обналичила сберегательный сертификат, который нам подарил папа сто лет назад, и уже потратила свою долю от продажи дома на аренду жилья здесь, а вчера хозяин квартиры сказал, что арендная плата еще и повысится, причем до каких-то совсем уже астрономических сумм.
Финбар, адвокат, снова шлет мне сообщения. Пишет, что он все продумал и решил, что мы все-таки можем встречаться, несмотря на мой беспорядочный образ жизни. Его восхищают мои ахилловы сухожилия. У меня на ноге вырос шестой палец. Ладно, не палец, а «косточка» на суставе. Иногда, если я много хожу пешком, она начинает пульсировать, как крошечный пенис сбоку на стопе. И еще у меня на пятке растет какая-то странная шишка размером с мячик для гольфа. Кажется, она называется деформацией Хаглунда. Что-то похожее было у нашей собаки, ты помнишь? Помнишь, как дядя Рэй дал ей конское успокоительное и срезал шишку ножом? Я помню, как ты носила ее на руках (собаку, не шишку) или возила на тачке еще пару недель, потому то она не могла ходить. Ты будешь так же носиться со мной, если меня тоже отправят на операцию? На днях я попала в небольшую аварию, я тебе не писала? Ничего страшного, легкое столкновение бамперами, но здесь, в Онтарио, очень дорогая страховка, так что я езжу со страховкой из Манитобы (упс), и я не уверена, что она будет действовать здесь, так что, возможно, мне придется платить из собственного кармана. Миллион долларов склочной тетке за ее даже не поцарапанный БМВ. Она действительно выбралась из машины и сфотографировала на телефон свой абсолютно нетронутый бампер, а я стояла как дура (в своих обрезанных джинсах и зеленой ветровке, с упаковкой на шесть банок пива в руках) и твердила: Да ладно, вы что, ШУТИТЕ?
Мы с Норой проводим эксперимент. Пытаемся установить зрительный контакт с прохожими на улицах. Уже можно сказать, что эксперимент провалился. Люди пугаются, когда мы на них смотрим, и сразу отводят взгляд. Мы заметили, что многие отворачиваются и даже стараются встать к нам спиной, чтобы у них не было соблазна смотреть в нашу сторону. Сегодня мы с Норой гуляли по нашему микрорайону (Малой Мальте), и из шестидесяти восьми встреченных нами прохожих только семеро не отвернулись, причем из тех семерых только один улыбнулся, и не факт, что это была настоящая улыбка, а не гримаса от кишечных газов. Мы с Норой делаем вид, будто нам все равно, но вообще это обидно! Мы все думаем, с чем это связано. Может, мы одеваемся как-то не так или излучаем какие-то странные волны, и людям не хочется на нас смотреть, потому что мы кажемся им отчаявшимися, опасными или придурочными? Все, мне пора ехать забирать Нору с репетиции и везти ее к зубному. А по дороге я буду думать о тебе, скучать… парить на крыльях небытия.
За сим остаюсь ваш покорный слуга, Й. (Видишь? Я все-таки читаю письма твоих любовников-поэтов.)
Эльфи не отвечает на телефонные звонки. Я звоню маме, и она говорит: Да. Эльфи не берет трубку. Разве что иногда, в исключительных случаях, очень редко, но вообще нет. Почти никогда. Раз в год по обещанию, но в основном нет. Хотя иногда все-таки да.
Мне больно слышать, как мама мечется между отчаянием и надеждой. Мама мне говорит, что, когда она приезжает к Эльфи и у нее звонит телефон, она заставляет ее взять трубку. Вернее, пытается ее заставить, и получается далеко не всегда.
Мне слышно, как в мамином ноутбуке звучит трубный глас, возвещающий начало новой игры в Скрэббл.
Дорогая Эльфи.
Сегодня я долго гуляла по городу, в конце концов забрела в лесопарк и смотрела, как утки ныряют в пруду Гренадьер. Мне стало любопытно, на сколько секунд они могут задерживать дыхание под водой. Я приметила одну утку и стала считать. Она вынырнула на семьдесят восьмой секунде. Люди, если я правильно помню, могут задерживать дыхание на минуту. Сегодня в трамвае я наблюдала забавную сценку. На остановке вошел пассажир, который громко ругался матом, поминая какую-то блядскую сучку, которую он вертел на болту – и все в таком духе, – и водитель трамвая сделал ему замечание, мол, не надо ругаться в общественном месте, и тот дядька сразу же замолчал, вежливо извинился и вышел на следующей остановке. И как только он вышел, то сразу же начал ругаться опять.
Я по тебе очень скучаю. Вчера мы с Норой поднялись на смотровую площадку на вершине телебашни. Хотели увидеть наш новый город с высоты птичьего полета. Там наверху стоят мощные бинокли. Мы опустили монетку и посмотрели в бинокль, но тебя все равно было не видно. Потом мы пошли в бар на крыше отеля «Парк Хаятт», я взяла себе бокал вина за двенадцать долларов, а на закуску – миндаль и оливки. Одну порцию на двоих с Норой. Мы все время смотрели на запад.
Там, в баре на крыше, дочерна загорелый пожилой джентльмен с перстнем бейсбольной Мировой серии, в белых кожаных туфлях и без носков, сказал Норе, что она настоящая красавица. Спросил у меня, не сестра ли я ей. Ха-ха, обожаю эти зачерствелые стариковские шуточки. Он сказал Норе, что ей надо быть фотомоделью. Я сказала, что нам очень лестно, но нет, Нора танцовщица – и пронзила его убийственным взглядом, мол, отвали, старче. По дороге домой мы с Норой распевали старые песни, которые обе знаем наизусть. Так приятно услышать от дочери: Да ладно! Ты знаешь «Разрываясь между двумя любовниками»?! Нора даже позволила мне взять ее за руку на пару минут. Она сказала, что я на удивление привлекательная для человека с моим типом лица, и я чуть не расплакалась от благодарности. Как всякий четырнадцатилетний подросток, она редко отвешивает комплименты старшему поколению. Ее ноги исковерканы танцами. Похожи на ноги дедушки Вернера. Помнишь, как он шевелил пальцами на ногах, типа устраивал для внучат кукольные представления, а мы вопили от ужаса? Ее стопы шершавые и твердые, как копыта. Когда я их массирую, у меня потом все руки в мозолях. Кожа реально стирается. Я спросила у Норы о ее шведском друге (его зовут Андерс, он мускулист и прекрасен). Спросила, получается ли у них общаться хоть на каком-нибудь языке. Она сказала, что нет. Сказала, мечтательно глядя вдаль, как будто так и надо. Я хотела спросить, занимаются ли они сексом, но мне не хватило смелости. Ей еще нет и пятнадцати! Я бы не справилась с ее ответом. Все-таки я совершенно никчемная мать.
Вчера я звонила Уиллу в Нью-Йорк. Он сказал, что в его съемной квартире нашествие крыс. Уилл передает тебе привет. Он тоже по тебе скучает! Кстати, о крысах. Вдобавок к муравьям у нас, кажется, завелись мыши. С одной стороны, это даже неплохо. В Торонто считается, что, если в доме есть мыши, значит нет крыс, потому что крысы едят мышей. Может быть, крысы едят и плачущих горлиц? В последнее время мне часто снится один и тот же сон, что мне под рубашку забралась крыса, и я не могу ее вытащить, и мне приходится бить себя кулаком в грудь, пока крыса не падает, вся в крови, на пол, и я сама чуть не падаю от усталости. Моя энергия иссякает. Я безумно по тебе скучаю.
Вне всяких сомнений, даже если вы счастливы не настолько, насколько возможно, вы любимее всех в этом мире, Й.
(Так однажды писала мадам де Сталь в письме к некоему шевалье, а теперь я пишу моей милой Эльфриде.)
Пиши мне, чучело!
P. s. Или бери трубку, когда я звоню.
P. p. s. На днях я говорила с мамой. Она сказала, ты теперь постоянно слушаешь Третью симфонию Гурецкого. Что это за музыка? О чем она?
Отвечать или не отвечать на телефонные звонки – для Эльфи это не каприз, а показатель ее способности справляться с жизнью. Она говорила маме, что звук звонящего телефона пугает ее до хичкоковской дрожи. Мама передает это мне, по телефону, и мы с ней обе соглашаемся: Ну, да, наверное… гм… Мы с мамой созваниваемся ежедневно. Она держит меня в курсе. Говорит, что ее сестра Тина уже едет в Виннипег, чтобы побыть с Эльфи. Едет из Ванкувера на машине. Наверняка тетя Тина хочет помочь маме, которая совершенно выбилась из сил. Мама об этом не говорила, но все и так ясно. Я спросила: Зачем она едет? С Эльфи все так плохо? Не так уж и плохо, ответила мама, но и не хорошо. Я спросила, что это значит, и мама сказала: Все так же, если по правде.