Папа выбил в мэрии деньги на открытие библиотеки. Городские старейшины не хотели давать ему денег. Они считали, что это пустая трата бюджетных средств, что библиотека – опасное учреждение и что наш отец ведет себя не по-мужски, затевая подобное предприятие. Он пытался их убедить. Помню, была зима. Стоял жуткий мороз. Мы сели ужинать. Я спросила у мамы: А где папа? Она сказала, что он пошел собирать подписи под петицией за открытие библиотеки. Несколько недель кряду папа ходил по улицам Ист-Виллиджа с планшетом и шариковой ручкой, стучась во все двери. Просил поддержки. Он совершал свои обходы по вечерам, когда все были дома. Зимой рано темнело. Иногда мама ходила с ним. Когда он возвращался домой и заходил с мороза в тепло, его очки сразу запотевали. Мама пыталась его уговорить поддевать под брюки теплые кальсоны – та зима была самой холодной за много лет, но он отказывался наотрез. Маме приходилось бить его ребрами ладоней по замерзшим ногам, чтобы восстановить циркуляцию крови. Я однажды спросила у папы: Почему ты так ненавидишь кальсоны? Не помню, что он ответил.

Наконец он собрал достаточно подписей и отнес петицию в мэрию. Там сказали: Ну, ладно. Открывай свою библиотеку. Ему дали крошечную, заросшую плесенью комнатушку в здании старой заброшенной школы и достаточно средств, чтобы купить несколько подержанных стеллажей и заполнить их книгами. Он был самым счастливым человеком на свете. Библиотекарем он нанял мою сестру, и она подошла к делу тщательно и скрупулезно. Составила картотеку, завела отдельную подробную карточку на каждую книгу. Она была подростком с длинными прямыми черными волосами и в огромных очках на пол-лица, и она отлично организовала работу. Они с папой ходили в библиотеку вдвоем. Они строили грандиозные планы.

Я машу Эльфи рукой сквозь стеклянную стену палаты. Она наблюдает, как мы с Ником беседуем о ее внутренних органах. На ней футболка, которую я подарила ей в те стародавние времена, когда мы обе жили в Лондоне: я – в грязном доме в компании панков, она – в роскошной квартире в Ноттинг-Хилле с каким-то вроде бы дипломатом, который не был итальянцем, но произносил названия итальянских городов на итальянский же манер.

Значит, она будет жить, говорю я Нику. Он кивает и делает глубокий вдох. В пространстве этого вдоха заключен невысказанный вопрос, который нам все-таки нужно себе задать.

Я сижу на бетонных ступеньках у входа в больницу и беседую по телефону с детьми. Уилл говорит, что у него закончились все занятия и он готов снова приехать в Торонто, чтобы присмотреть за Норой, у которой на носу отчетный школьный концерт, пока я буду в Виннипеге. Но уже через пару недель Уиллу надо вернуться в Нью-Йорк, потому что он взял подработку на лето: что-то там по ландшафтному дизайну в фирме приятеля его отца. Но пока время есть, он побудет с Норой, но просит меня очень серьезно с ней поговорить, чтобы она жила как человек, а не как глупое животное.

Джули уже уехала на работу. Она оставила мне две сигареты, завернутые в фольгу. Я хочу закурить, и тут приходит сообщение от Дэна с Борнео. Ты мне нужна. Я пишу ему: Что? Ты хорошо себя чувствуешь, Дэн? Он пишет в ответ: Извини, случайно отправилось раньше. Ты мне нужна по серьезному делу. Надо, чтобы ты подписала согласие на развод.

Я стираю его сообщение и, закурив сигарету, медленно выпускаю дым изо рта. Сосредотачиваюсь на дыхании, на мягкой струйке дыма. Я говорю себе: думай, включай мозги. Мелькает мысль написать сообщение Радеку, но я не знаю, что ему говорить и как это сказать. Я поднимаюсь и иду к реке. Весь лед растаял. Вода уже не бурлит. Наверное, уже можно спускать байдарку на реку, если это единственный путь домой.

Я сижу в «общей гостиной» с мамой и тетей. Ник пошел добывать еду. Мама рекомендует тете Тине какую-то книгу. Я знаю, что это за книга. Мама говорит, что она замечательная. Спрашивает у меня, слышала ли я об этой книге. Я отвечаю, что слышала, но не читала. И вряд ли буду читать. Мама говорит, что это хорошая, духоподъемная книга и что мы все временами нуждаемся в таких книгах. Я не спорю, я просто молчу. Что ты сейчас читаешь, Йоли? – спрашивает тетя Тина. «Путешествие на край ночи» Селина, говорю я. Это не певец из Квебека. Это французский писатель, он уже умер. А что с твоей книгой? – спрашивает мама. Я уточняю: С моей главной духоподъемной? Нет, отвечает она. С той, что ты пишешь. Так и носишь ее с собой в пакете? Я киваю, закатив глаза. Тетя спрашивает, много ли слов я уже написала. Я отвечаю: Не знаю. Я снова забыла, где посмотреть подсчет слов. Я не хочу обсуждать мою книгу. Мама говорит тете Тине, что ей не нравятся книги, где уже с первой страницы становится ясно, что главный герой будет печальным страдальцем. Да, мы уже поняли, что он весь исстрадался! Мы знаем, что значит страдать и печалиться, но если вся книга – сплошные печали и горести, это уже перебор. Да сколько можно?! Давайте не будем о грустном! Тетя Тина серьезно кивает и говорит: Да, ты права. И добавляет что-то еще на плаутдиче. Может быть, что-то вроде: Ну да. Вся наша жизнь – грусть-печаль. Собственно, только ею мы живы. У меня в кармане вибрирует телефон. Пришло сообщение от Ника. Он сейчас в кафетерии и только что говорил с Клаудио. Клаудио уже со всем разобрался: с концертными площадками, со страховкой, с отменой гастролей. Тетя Тина излагает свое собственное видение жизненных горестей и страданий. Я пишу Нику: Ясно. Он злится? Ник пишет: Нет, он встревожен и хочет помочь. Сильно переживает за Эльфи. Прилетит в Виннипег из Будапешта, чтобы с ней повидаться.

Мама говорит, что, когда она читает мои детские книги о школе родео, ей становится грустно от мысли, что во мне столько грусти и вся эта грусть отражается на моих героинях. Почему ты ни разу не сделала так, чтобы кто-то из них занял на состязаниях первое место? – спрашивает она. Я отвечаю, что эта грусть есть во всех, а не только во мне, и писательский труд как раз помогает упорядочить грусть – и читателям тоже – и, в общем-то, все не так страшно. Я пишу Нику: Когда? Он отвечает: Немедленно. Завтра. Клаудио уже подготовил пресс-релиз, что-то там об усталости и неприкосновенности личной жизни. Мама говорит: Ясно, но все равно… Откуда в тебе столько грусти? Ведь откуда-то она взялась. Вот что меня беспокоит… И я наконец понимаю, что именно она хочет услышать. Она сейчас говорит не только обо мне, но и об Эльфи. И я отвечаю, что моя грусть никак не связана с ней. У меня было счастливое детство, солнечный островок. Я говорю, что она – самая лучшая на свете мама и ей не в чем себя винить.

Мы с Эльфридой остались вдвоем. Солнце клонится к закату. За два дня до того, как папа покончил с собой, он взял меня за руку и сказал: Йоли, у меня ощущение, что гаснет свет. Мы сидели в парке у фонтана в солнечный полдень.

Ник пробыл с Эльфи весь день и уехал домой. Он жутко злится, потому что кто-то из соседей видел, как Эльфи, всю в крови, грузили в карету скорой помощи, и рассказал всем в квартале, а теперь Нику звонил репортер из газеты и спрашивал о состоянии Эльфи. Мама и тетя Тина тоже поехали домой отдыхать. Я говорю Эльфи, что мы все будем ужинать в «Колизее» и как было бы здорово, если бы она была с нами. Она не может ответить, у нее в горло вставлена трубка, но что бы она мне сказала, если бы могла говорить? Я спрашиваю у нее, может ли она представить, что жизнь станет лучше. Спрашиваю, разбито ли ее сердце. Точно ли жизнь – непрестанная мука? Я говорю, что помогла бы ей, если бы могла. Но я не могу. Я не хочу угодить в тюрьму. Я не хочу ее убивать. Я закрываю лицо руками. Я боюсь, и при мысли о страхе у меня вновь начинают дрожать колени, но ритмичные звуки ее дыхательного аппарата действуют на меня успокаивающе. Я говорю: Хочешь, я тебе спою? Уголок ее рта чуть заметно дергается. Я не знаю, что петь. Я думаю долго, почти минуту. Эльфи смотрит, словно говорит взглядом: Ну? Кто-то обещал спеть. Я пою «Не знаю, как мне его любить», арию из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Я умираю от страха. Мы с Эльфи не раз пели эту балладу вдвоем, страстный монолог Марии Магдалины, без памяти влюбившейся в Иисуса. Она проститутка, пресыщенная и уставшая от мужчин. Она не может поверить, что этот босой бородатый парень пробудил в ней столько чувства. Она хочет его и уговаривает себя, что это нормально – хотеть встречаться с Иисусом, который, по сути, такой же мужчина, как все остальные. Я пою тихо, свет за окном меркнет, и Эльфи растворяется в темноте своей стеклянной палаты. Когда сумрак сгущается окончательно, я перестаю петь, и остается единственный звук – свист искусственного дыхания. Эльфи берет блокнот, что-то пишет и отдает его мне. Я читаю: Как ты справляешься? Щурюсь, глядя на надпись. Подношу блокнот к свету маленькой красной лампочки на дыхательном аппарате. Потом отдаю его Эльфи. Она качает головой, и я кладу блокнот ей на живот. Мы обе закрываем глаза. Время идет. Пять минут? Полчаса?