Ник беседует с врачом. Я вижу его сквозь стеклянную стену палаты. Он в синей рубашке, брюках – не джинсах – и черных туфлях. Одну руку он прижимает ко лбу, другой держится за стеклянную стену, растопырив пальцы веером. Мне интересно послушать, что говорит ему врач. Я иду к ним, но врач уже все сказал и ушел прочь, и Ник стоит в одиночестве, прислонившись к стеклу. Увидев меня, он убирает руку со лба и передает мне слова врача. С Эльфи, вероятно, все будет в порядке, но это станет известно лишь ближе к ночи или завтра утром. Она сожгла себе горло, и, возможно, либо не сможет говорить вообще, либо сможет, но плохо. Также не исключено повреждение внутренних органов, это еще предстоит выяснить, но она будет жить.

Когда мне было четырнадцать, Эльфи приехала домой на Рождество. Она училась в Джульярдской школе по какой-то особой стипендии. Происходило много прекрасного и удивительного. У нее были собственный импресарио и концерты по всему миру, расписанные на год вперед. Мы с Эльфи сидели на полу в ванной, она безутешно рыдала, а я пыталась ее успокоить и уговорить выйти к гостям. Праздничный стол уже был накрыт, собралась вся родня с папиной стороны. Ждали только нас с Эльфи. В столовой зажгли свечи, мама запекла индейку, все было готово к празднованию рождения мессии, в которого я тогда еще верила. Эльфи твердила, что она не сможет. Просто не сможет. Чего ты не сможешь? – спросила я. Вынести эту видимость радости, этот вымученный энтузиазм. Этот спектакль. Если Иисус действительно умер, прибитый гвоздями к кресту, чтобы спасти человечество и искупить наши грехи, нам бы следовало выражать благодарность не одним праздничным ужином раз в году, в разгаре зимы, верно? Она хотела меня рассмешить, хотела, чтобы я помогла ей принять отчаянные меры: открыть окно в ванной и вытолкать ее наружу, на волю. Давай просто встретим Рождество вдвоем, в пустой бильярдной, сказала она. Я умоляла ее вытереть слезы, умыться холодной водой и все-таки выйти к столу. Я говорила, что все ее ждут. Она отвечала, что ей все равно. Она просто не выдержит. Иди и скажи им, что я не приду. Я ей сказала, что так нельзя. Сегодня же Рождество! Она рассмеялась, потом снова расплакалась, сказала, что я ужасно смешная, но – нет, она не сядет за стол.

Я продолжала ее умолять. Ну пожалуйста, Эльфи. Я тебя очень прошу, перестань плакать, умойся, накрась губы своей новой красной помадой, и пойдем за стол. Мама тихонько постучала в дверь. Девчонки, вы тут? У нас все готово, мы ждем только вас. Эльфи принялась биться головой о стену, и мне стало страшно. Не надо, прошептала я, но она как будто меня и не слышала. Девчонки? – встревожилась мама за дверью. Что у вас происходит? У вас все в порядке? Я сказала, что да, все в порядке, сейчас мы придем. Я схватила Эльфи за шею борцовским захватом. Она попыталась вырваться, но я держала крепко. Мне хотелось, чтобы сестра перестала биться головой о кафель и села с нами за праздничный стол. Хотелось, чтобы ее зеленые глаза лучились счастьем, когда она будет рассказывать уморительные истории – пересыпая рассказ итальянскими или французскими словечками – о большом городе и концертных залах, обо всем изысканном и утонченном. Мне хотелось, чтобы наши младшие двоюродные и троюродные сестренки смотрели на нее с неприкрытой завистью и восхищением. Хотелось, чтобы она обняла меня за плечи у всех на виду. Чтобы она проявила себя во всем блеске своего острого, как бритва, пьянящего «я», а я бы сидела рядом с ней и вбирала в себя излучаемый ею жар, энергию бесстрашного лидера, девушки, легко идущей по жизни, моей старшей сестры.

Я дождалась, когда мама уйдет. Я по-прежнему держала Эльфи за шею. Она брыкалась и рычала, как зверь. Я сказала, что покончу с собой, если она не выйдет к столу. Она перестала рычать и нахмурилась, глядя на меня так, словно мы были актрисами и выступали на сцене, а я перепутала реплики и испортила все представление.

Однажды у папы родился план продавать сервировочные салфетки в придорожные рестораны. Он сам придумал дизайн, собрал материал, нарисовал все картинки и заказал печать нескольких тысяч таких салфеток. Это были просветительские салфетки с интересными фактами об истории Канады, которые посетители ресторанов изучали бы за обедом, поглощая не только денверские сэндвичи, но и полезные знания. Факты были представлены в виде коротеньких комиксов, с веселыми шутками и загадками. Предполагалось, что они понравятся и детям, и взрослым. Занимательный элемент очень важен, и все же эти салфетки предназначались не для развлечения, а для просвещения невежественных и безразличных, по мнению папы, сограждан. Что может быть интереснее истории родной страны? – вопрошал он. Ему было больно смотреть, как его соотечественники-канадцы проезжают, не снижая скорости, мимо исторических памятников, не знают законов страны, проваливают тесты на гражданство и путают слова национального гимна на хоккейных матчах. А ведь у нас богатейшая история, говорил он.

И вот как-то зимой, между Рождеством и Новым годом, папа поехал в Оттаву, чтобы заняться исследованием в государственных архивах и посетить похороны Лестера Пирсона. Ему было тридцать семь лет, он был скромным учителем в начальной школе в маленьком городке посреди диких прерий. Он стоял на холоде у здания законодательного собрания вместе с тысячами других людей, пришедших отдать дань уважения покойному политику. Слово за слово, у него завязалась беседа с человеком, стоявшим рядом. В итоге тот пригласил папу к себе домой на новогоднюю вечеринку, и это была первая в папиной жизни новогодняя вечеринка. Дом, куда его пригласили, оказался роскошным, рассказывал папа. В роскошном квартале под названием Глиб. Папа был тронут добротой незнакомца. Позже, когда он вернулся домой и рассказал нам об этом, мы все притихли. Помню, как я боялась, что папа заплачет. Из той истории я поняла, что папа потерял своего кумира и что ему был нужен друг. Он всегда верил, что однажды ему посчастливится познакомиться лично с его героем, Лестером Пирсоном, и что у них будет возможность поговорить о Канаде. Мама спросила, пил ли он шампанское на вечеринке, и папа сказал: Нет, Лотти. Конечно, нет. Мне тогда было лет семь или восемь. Благоговейно затаив дыхание, мы с мамой и Эльфи слушали, как папа рассказывал нам о похоронах видного государственного деятеля и новогодней вечеринке, случившейся в тот же вечер. Однако я чувствовала некое беспокойство, источник которого был тогда для меня непонятен. Я никогда раньше не видела, чтобы папа плакал, да он и не плакал на самом деле, но мне было ясно, что ему хочется плакать, и именно это воспоминание всегда приходит мне в голову в первую очередь.

В то лето, когда мне исполнилось девять, папа спросил, не хочу ли я прокатиться с ним по придорожным закусочным Манитобы и Онтарио, пока он будет пытаться продать свои сервировочные салфетки. Я с радостью согласилась, и мы с папой отправились в путь. Помню, что в той поездке у меня была лишь одна смена одежды: оранжевая махровая футболка, шорты из обрезанных джинсов и кроссовки «Норт Стар». Я взяла с собой стопку книжек из серии «Великолепная пятерка». Ни разу за всю поездку я не чистила зубы и ела только оладьи и шоколадные батончики. На ночлег мы с отцом останавливались в дешевых мотелях, я допоздна смотрела телевизор и сосала кубики льда, пока папа храпел на кровати. Перед тем как лечь спать, я закрывала дверь номера на цепочку и дергала несколько раз, проверяя, крепко ли она держится.

Папа не продал ни одной салфетки. Он отдавал их мне пачками, чтобы я на них рисовала, если мне становилось уж совсем скучно в машине. Он начал отчаиваться. Чтобы его подбодрить, я пела дурацкие детские песенки. «Вот куница к нам идет» и «Десять поросят пошли купаться в море». Я перестала заходить с ним в рестораны, потому что мне было неловко. Он был таким искренним, таким дружелюбным. Он хотел лишь одного: нести просвещение в массы. Хотел, чтобы люди, живущие в Канаде, знали ее историю. Он назначал очень низкую цену за большую коробку салфеток, а потом был готов раздавать их бесплатно. Но даже тогда директора ресторанов и владельцы автозаправок смотрели на него странно и качали головами. Нет, им такого не надо.

Мои зубы покрылись желтым налетом, моя оранжевая футболка посерела от грязи. Папа сдался, и мы вернулись домой. Нас не было где-то неделю. Когда мы вошли в дом, мама сидела на кухне с подругами, они о чем-то болтали и громко смеялись. Эльфи практиковалась за пианино. В то время она постоянно практиковалась, с утра до ночи. Папа рассказал маме и ее подругам о нашей поездке, но очень кратко и немногословно – больше глазами и поникшими плечами. Потом поднялся наверх и закрылся в спальне.

Я уселась за кухонный стол и принялась рассказывать красочную историю о наших с папой приключениях в дороге. Мама смеялась, ее подруги смеялись. Эльфи оторвалась от своего пианино и пришла в кухню узнать, что тут творится. Я ей рассказала. Она не смеялась. Она сказала: Какой кошмар. С ним все в порядке?

С кем? – не поняла я.

С папой!

Она ушла к себе в комнату и не выходила до вечера. Когда Эльфи все-таки вышла, было уже совсем поздно, потому что, я помню, что сирена пожарной станции прозвучала два раза. В первый раз – в шесть часов, созывая детишек домой на ужин. Во второй раз – в девять вечера, когда им пришло время ложиться спать. А сколько папа пробыл в своей спальне, я даже не знаю.