9

9

Когда Эльфи уехала в Европу, мама тоже решила эмансипироваться, поступила на университетские курсы и получила квалификацию социального работника, а позже – психотерапевта. К тому времени наши церковные старейшины, как говорится, махнули рукой на женщин из семейства фон Ризенов. Получив диплом, мама устроила кабинет в гостевой спальне, и к нам в дом потянулись несчастные, недовольные жизнью, рассерженные меннониты. Обычно они приходили тайком, потому что психотерапия считалась чем-то постыдным, даже хуже, чем скотоложство: скотоложство в какой-то мере простительно в изолированных сельских сообществах. Мамины клиенты не всегда расплачивались деньгами. Это были простые фермеры, бедные механики и домохозяйки, не имевшие собственного дохода. Иногда, возвращаясь домой, мы с Эльфи находили в прихожей замороженные куски мяса, живых кур в гараже или яйца на лавочке у крыльца. Иногда во дворе под нашей машиной лежал какой-нибудь незнакомый мужик и чинил коробку передач или какая-нибудь посторонняя женщина стригла нашу лужайку и поливала цветы, а вокруг нее вились детишки мал мама меньше.

Мама считала неправильным требовать плату с клиентов, если у них не было денег, но они все равно ей платили так или иначе. Однажды мы с Эльфи вернулись с прогулки и обнаружили на кухонном столе две большие пули. Мы спросили, зачем они здесь, и мама сказала, что одна из клиенток попросила ее оставить их у себя, чтобы у нее не было искушения пустить их себе в голову. Как она собиралась пустить себе в голову сразу две пули? – спросила Эльфи. Вторая – для ее дочери, сказала мама. Чтобы не оставлять ее в этом мире совсем одну.

Мы с Эльфи вышли во двор и уселись на ржавые качели. Эльфи разъяснила мне ситуацию. Почему эта женщина просто не убежит вместе с дочерью? – спросила я. Эльфи мне не ответила. Я повторила вопрос. Почему эта женщина просто не… Эльфи меня перебила: Так оно не работает. Люди, сидящие в тюрьме, скорее попытаются убить себя, чем сбежать. Я просила: Если бы мы оказались в ужасной опасности, ты бы убила меня первой, прежде чем убить себя? Я не знаю, сказала она. Смотря какая опасность. А ты бы хотела, чтобы я тебя убила?

Когда мама и ее сестра Тина были еще совсем маленькими, они однажды устроили гонки на велосипедах. Им преградила дорогу огромная фура, но они не остановились и не объехали препятствие, а проскочили прямо под грузовиком и выкатились с другой стороны, невредимые и задыхающиеся от смеха.

Однажды зимой, когда мне было десять, а Эльфи – шестнадцать, она организовала политические дебаты среди кандидатов от разных партий. Соорудила трибуны из картонных коробок, обклеила их соответствующей атрибутикой и позаимствовала у мамы таймер для Скрэббла, чтобы держать выступления под контролем. Папа был кандидатом от консерваторов, мама – от либералов, Эльфи – от социал-демократов, а я – от коммунистов. Хотя я не смогла назваться коммунисткой из-за родительских страшных ассоциаций с Россией. Как-то раз за обедом Эльфи объявила, что она влюблена в Джо Закена, лидера коммунистической партии в Виннипеге. Папа аж подавился, действительно подавился, так что маме пришлось применять прием Геймлиха, чтобы он не задохнулся. Когда папа опять смог дышать, он заявил, что если Эльфи собирается замуж (в его представлении влюбленность неизбежно влекла за собой замужество) за Джо Закена, то ему, нашему папе, придется наложить на себя руки. В общем, я назвалась независимым кандидатом. Мы дискутировали о правах женщин и эвтаназии. Эльфи, конечно же, победила в дебатах. Она хорошо подготовилась. Она говорила с искренним пылом. Приводила статистику, подтверждавшую ее точку зрения. Ее тон был безжалостно убедительным, но всегда взвешенным и уважительным. Она показала глубокое знание предмета, красноречие и остроумие, и она победила.

Прошу заметить, что судьями были ее друзья из Виннипегской консерватории, и она – втайне от нас – купила им пива в качестве платы за беспокойство. Она была влюблена в одного парня из этой компании. У него были плетеный ремень и футболка, забрызганная краской. Он снял носки и ботинки и забрался с ногами в папино любимое кресло. Эльфи заранее позаботилась о том, чтобы из-под выреза ее кофты выглядывал краешек синего кружевного бюстгальтера. Тот парень не сводил с нее глаз, ерзал в кресле и буквально пожирал Эльфи глазами, так что в конце концов папа громко откашлялся и сказал: Господин судья, Ваша честь в зеленом кресле, вы вообще слушаете, как мы тут распинаемся?

Самолет приземляется. Мама и тетя Тина ждут меня в зале прилета. Стоят, держась за руки, у подножия эскалатора и наблюдают, как я к ним спускаюсь. Они похожи на крошечных близняшек, решительных, неустрашимых, готовых стойко нести свой крест. Они мне улыбаются, говорят что-то ласковое на плаутдиче и обнимают меня крепко-крепко. Багажа у меня нет, ждать не нужно, и мы быстро идем на стоянку к машине.

Мама садится за руль. Как всегда, вжимает педаль в пол, но сегодня я не прошу ее ехать помедленнее. Тетя Тина на заднем сиденье смотрит в окно. Я держу ее за руку, моя другая рука лежит на мамином плече, так что у нас получается живая цепочка. Видимо, все меннониты подвержены риску депрессии. Хотя, может быть, это просто наше семейное. Лени, дочь тети Тины, моя двоюродная сестра, покончила с собой. Семь лет назад, через три года после папиного самоубийства. Мы уже все проходили. Все повторяется по кругу.

Ник в больнице. Говорит по мобильному телефону. Кивает нам, машет рукой. Джули тоже здесь. Мы обнимаемся, я шепчу ей на ухо: Спасибо. Она обнимает меня еще крепче. Мы заходим в палату по двое, больше двух – запрещено. Мама с Тиной идут первыми. Я достаю телефон и звоню Уиллу. Он просит что-то передать Эльфи, но я не слышу, что именно, потому что он говорит шепотом. Уилл? Можешь говорит громче? Он просит меня пару секунд подождать. Я жду, слушая тишину в трубке. Уилл? Теперь мне слышно, что он тихо плачет. Просто скажи ей, что я ее люблю, наконец произносит он и отключается. Мама с Тиной выходят. Мама спокойна, сейчас она не будет плакать. Она пожимает плечами и качает головой. Ник обнимает ее за плечи, прижимает к себе, и она кладет голову ему на грудь. Он подводит ее к стулу, она садится и смотрит вдаль, что-то шепчет себе под нос. Может быть, даже молитву. У нее на руке еще видны отметины от собачьих зубов. Две маленьких дырочки, как от укуса вампира. Тетя Тина идет взять всем кофе.

Мы с Джули работаем как команда. Мы придвигаем стулья к койке Эльфи, берем ее за руки с двух сторон и просто сидим, ничего не говорим, потому что нам нечего сказать. Из горла Эльфи торчит трубка, за нее дышит машина. Мы смотрим на Эльфи, она смотрит на нас и пожимает плечами, точно как мама. Сколько у нас остается слов? Она закрывает глаза, потом открывает опять, отнимает у меня руку и стучит себя пальцем по лбу. Я не понимаю, что она имеет в виду. Что она сумасшедшая? Что она что-то забыла? Что у нее болит голова? Я целую ее в щеку. В палате тихонько играет музыка. Нил Янг. Он не теряет надежды разыскать золотое сердце.

Эльфи стучит пальцем себе по носу, рисует воображаемые круги вокруг глаз. Джули говорит, она просит очки. Да, Эльфи? Эльфи еле заметно кивает. Я встаю и пытаюсь найти очки. Выхожу в коридор, спрашиваю у медсестры, не забрала ли она очки Эльфи. Нет, она их не трогала. Джули говорит, что сама их поищет, спросит у нашей мамы и Ника. Может быть, они знают. Она целует мою сестру в щеку, что-то шепчет ей на ухо, от чего глаза Эльфи наполняются слезами, – может быть, говорит: Эльфи, ты лучшая – и уходит.

Ну, вот. Я рада, что Эльфи просит очки. Значит, есть что-то такое, что ей хочется видеть. Белые бинты у нее на запястьях напоминают спортивные махровые браслеты. Не хватает только эмблемы «Найк». К ее лицу приклеены какие-то трубки. Я вытираю слезу у нее на щеке краешком рукава. Говорю ей, что очень ее люблю. Один уголок ее рта поднят вверх, изо рта тянется тонкий прозрачный шланг. Я помню, как Эльфи ходила на курсы дыхания – кажется, оно называлось техникой Александра, – а я над ней потешалась. Ты что, учишься, как дышать? Она отвечала, что да. Потому что дышать надо правильно. Она пыталась мне показать, как дышать диафрагмой, как бы из глубины собственного естества, но мне это было неинтересно. Она пыталась учить меня играть на пианино (это была катастрофа) и испанскому языку. Эльфи научила меня говорить по-испански «у меня есть маленький мужчинка» вместо «я маленько проголодалась».

Я выхожу из отделения реанимации и иду в кафетерий, где мама и тетя Тина пьют черный кофе. Тетя Тина на пару лет старше мамы, но они с ней похожи как две капли воды. У обеих снежно-белые волосы и короткие стрижки, яркие кошачьи глаза, миллионы морщинок и крепкое рукопожатие. Они обе низкого росточка, едва дотягивают до пяти футов. Они видят меня, окликают по имени, отодвигаются друг от друга, чтобы усадить меня посередине, обнимают меня с двух сторон. Тетя Тина говорит, что она меня любит, мама тоже говорит, что она меня любит, а я говорю, что люблю их обеих. Они так крепко меня обнимают, что мне почти нечем дышать. Я завидую маме, что ее сестра рядом с ней. Всегда рядом в тяжелые времена. Когда папа покончил с собой, тетя Тина приехала к нам – поддержать маму, меня и Эльфи – и купила нам каждой по дюжине пар трусов, чтобы мы не думали о стирке и прочих бытовых вопросах, пока занимаемся похоронами. Когда маме делали коронарное шунтирование, Тина тоже приехала к нам, отвезла меня в «Костко», и мы набрали для мамы огромную тележку припасов на год вперед: кетчуп, туалетную бумагу, лосьон с вазелином, который тогда назывался «Интенсивный уход», а теперь называется «Скорая помощь». Видимо, производители решили лишний раз подчеркнуть, что вся наша жизнь – сплошная аварийная ситуация. Когда маму выписали из больницы, Тина помогала ей мыться в ванне – помогала, смеясь и совсем не стесняясь, как я сама мыла Эльфи, когда она ослабела после своей голодовки. Мама – миниатюрная рубенсовская женщина, вся сплошь пышные формы и шрамы, сторонница яркой, насыщенной жизни. Моя сестра – тонкая и невесомая, будто тень. Как у одной могла родиться другая?