Где-то посередине между не хорошо и не плохо, сказала я.

Если вкратце, то да. Она не будет выступать на гастролях.

Что?! Она сама так сказала?

Да, сегодня сказала.

Я спросила, получает ли Эльфи мои письма. Мама ответила, что не знает, и пообещала спросить. Я позвонила Нику на работу и оставила сообщение, чтобы он перезвонил мне сразу, как только сможет. Я позвонила Уиллу в Бруклин и спросила, как у него дела. Он прошептал: Все в порядке. Он сейчас в библиотеке. Когда я звоню Уиллу, он всегда либо в библиотеке, либо митингует на Уолл-стрит. Он спросил, как у меня дела. Я сказала, что все хорошо. Он спросил шепотом, как дела у Эльфи. Я ответила, тоже шепотом, что у нее все прекрасно.

Кто-то затеял спиливать ветки с дерева, что растет за окном нашей столовой. По утрам я люблю сидеть в одних трусах и футболке за большим столом в этой комнате, слушать еще несъеденных плачущих горлиц и работать над своей книгой. Раньше ветки закрывали практически все окно, так что соседям было не видно, как я сижу, вся такая красивая, без штанов. Но теперь ветки исчезают одна за другой, открывая меня взорам соседей – постепенно, как принимающий форму пазл.

Дорогая Эльфи.

Когда ты уже мне напишешь? Я заметила одну вещь о мужчинах: они теряются и даже злятся, когда после секса ты долго плачешь и не говоришь им, в чем дело.

Мы с Финбаром совершенно несовместимы. Я сплю с ним лишь потому, что ему этого хочется, и потому, что он хорош собой, – я жалкая, да. Я порочная женщина. И плохой пример для подражания: мать почти взрослой дочери, которая совсем скоро начнет (или уже начала) жить половой жизнью. Нет, правда, кому нужна мать, покупающая ароматизированные презервативы в торговом автомате в вестибюле «Риволи»? (Меня застали врасплох, а ничего другого там не было.) Хотя Нора не знает о Финбаре, потому что я строго слежу, чтобы наши печальные свидания были короткими, тайными и редкими, как солнечные затмения. Даже теперь, когда я об этом пишу, мне хочется плакать. Может быть, я и поплачу. Я хочу снова влюбиться. Жаль, что мы с Дэном так часто ругались – он хороший отец для Норы, когда не сидит на Борнео. Тебе так повезло с Ником! А Нику повезло с тобой! Кстати, передавай ему привет. Как там его байдарка?

Андерс (шведский бойфренд Норы) только что мне сообщил, что засорил унитаз и испортил стиральную машину, когда пытался постирать всю свою одежду за один раз – почему он стирает свою одежду у нас??? – так что теперь все его вещи заперты в машине, и вода из нее льется прямо на пол, который он застелил полотенцами. Все это он объяснил мне при помощи пантомимы и схематичных рисунков. Из-за нашего языкового барьера.

Сейчас уже вечер. Нора с Андерсом ушли к кому-то на день рождения. Перед выходом я заставила их показать мне несколько танцевальных движений, которые они разучили в школе. Они сначала отказывались, но потом согласились и станцевали коротенький танец. Боже мой, это было прекрасно. Они еще совсем дети, но в танце внезапно преобразились в пресыщенных жизнью, но все равно пылких любовников, которые изнемогают от чувственности, умирают в разлуке и воссоединяются снова. Они были такие серьезные и расчетливо сдержанные, но в то же время свободные в каждом движении. Тебе обязательно нужно приехать сюда и увидеть, как они танцуют! В самом конце они изобразили какую-то невероятную фигуру из сплетенных тел и удерживали эту позу немыслимо долго, потом поднялись на ноги и стеснительно поклонились. Я разразилась аплодисментами – еле сдержала слезы, и они вмиг превратились обратно в обычных неуклюжих подростков, которые шаркают ногами, натыкаются друг на друга, извиняются, нервно смеются и робко держатся за руки, хотя еще пару секунд назад складывалось впечатление, что это двое изобрели страсть и грацию. Мы утратили свою силу.

Я пыталась отредактировать свой дурацкий роман, сидя без света, и в темноте не попадала по нужным клавишам. Но почему-то ни разу не промахнулась мимо клавиши Delete. Может быть, это знак свыше. Кстати, я посмотрела в Википедии Третью симфонию Гурецкого. Ее еще называют «Симфонией скорбных песнопений», и в ней говорится о связи между матерью и ребенком. Ты часто видишься с мамой? Она тебе говорила, что нашла свой потерявшийся слуховой аппарат в сушилке?

Все, мне пора на обход, как говорили братья Хиберты (помнишь их старый фургончик и мешки с рассадой марихуаны?), когда отправлялись торговать травой. Я уже устранила засор в унитазе, и теперь надо сообразить, как починить стиральную машину, чтобы она не залила подвал и нас не смыло в озеро Онтарио.

Но довольно о бале, пора одеваться к обеду (как писала Джейн Остин в письме к сестре Кассандре). Йоли.

P. s. В Торонто есть удивительный холм. Идешь на север – дорога в гору, на юг – под гору. Раньше берега озера Онтарио располагались гораздо выше. Примерно 13 000 лет назад оно омывало бы мои окна на третьем этаже. Тогда оно называлось озером Ирокез, а когда ледяная плотина растаяла и вода ушла, озеро обрело свои нынешние размеры, такие маленькие по сравнению с изначальными – тень себя прежнего. В северной части Торонто есть дорога под названием Давенпорт, раньше там проходила тропа коренных жителей здешних мест – вдоль древней береговой линии. Я уверена, что в те далекие времена она называлась как-то иначе, ведь «давенпорт» это модель дивана, а откуда бы у индейцев взяться дивану, хотя, возможно, они мечтали о чем-то подобном, потому что устали сидеть на твердых камнях и грезили о чем-то мягком, с пружинами и обивкой. Ты знаешь, что материки сближаются друг с другом с той же скоростью, с какой растут ногти у человека? Или, наоборот, отдаляются друг от друга? Я не помню, но это неважно. Меня сейчас интересует не направление движения, а скорость. И ее соотношение с горем, которое в данном контексте либо проходит стремительно быстро, либо длится целую вечность.

P. p. s. Иногда, когда я работаю над своей книгой, я закрываю глаза и представляю, что я сейчас в Виннипеге и мы с тобой встретились где-нибудь в кафе, может быть, в «Черной овце» на Эллис-авеню. Ты пришла раньше и заняла нам столик у окна. Я подхожу, и ты мне улыбаешься. На столе – стопка книг, ты взяла их в библиотеке. Какие-то книги на французском. Ты уже заказала мне кофе с молоком. Ты в мини-юбке – смотрится сексапильно и в то же время как будто с иронией – и широкой свободной блузе вроде тех, что носят художники. Ты легонько постукиваешь по губам тонким зеленым фломастером и улыбаешься мне, словно хочешь сказать что-то очень смешное. Сегодня жарко, я сижу в комнате, распахнув настежь входную дверь. Через дорогу строится высотный дом, и поэтому тут очень шумно. Каждые пять минут кто-то кричит «Поберегись!», а потом раздается ужасный грохот и поднимается облако пыли. Я скучаю, Эльфи. Мне тебя не хватает.

Прошло почти две недели с тех пор, как я попрощалась с сестрой в Виннипеге и пообещала писать ей письма. Сейчас уже май, у Эльфриды сегодня начнутся гастроли. Первый концерт – в Виннипегской консерватории. Она опять передумала и решила, что все-таки сможет выступить. Ник звонил мне вчера, сказал, что репетиция прошла отлично. Эльфи, хотя и казалась усталой, с нетерпением ждет начала гастролей.

Мама позвонила сегодня утром, когда я гуляла по утопающему в грязи парку у озера. Я почему-то не сразу ответила на звонок. Первые пару секунд просто тупо смотрела на телефон.

Она опять это сделала, сказала мама.

Я присела на корточки посреди грязной дорожки. Рассказывай все.

Мама сказала, что они с Тиной решили забежать к Эльфи перед концертом, хотя она очень вежливо их попросила не мешать ей готовиться к выступлению. Они постучали, но Эльфи им не открыла. Дверь была заперта, но у мамы есть ключ. Они вошли в дом. Эльфи лежала на полу в ванной. Она перерезала себе вены и выпила отбеливатель. В ванне стоял запах хлорки. Эльфи сама вся пропахла хлоркой. Она была вся в крови. Живая, в сознании. Она увидела маму и протянула к ней руки. Умоляла отнести ее на железнодорожные пути. Мама держала ее, Тина вызвала скорую. Эльфи забрали в больницу. Сейчас она в реанимации на аппарате искусственного дыхания, ее горло закрылось из-за того, что она выпила отбеливатель. Раны на запястьях совсем неопасные.

Я примчалась в аэропорт. Жду посадки на самолет, который доставит меня домой, к сестре и маме. Я зашла в «Лаш» и купила Эльфи крем для тела. У нее на удивление красивое тело для женщины под пятьдесят. Крепкие, стройные ноги. Мускулистые бедра. Ее улыбка – событие мирового масштаба. Она так дивно смеется. Она умеет меня рассмешить. Она не утратила детской способности удивляться: нет, ей просто не верится! Так не бывает! У нее чистая, гладкая, светлая кожа. Черные волосы и ослепительно зеленые глаза. У нее нет никаких жутких веснушек, родинок и волос на лице, как у меня. Ее кости не торчат из-под кожи, как скрученная арматура на свалке. Она миниатюрная и очень женственная. Совершенно роскошная, как французская кинозвезда. Она меня любит. Она не выносит сентиментальности. Она помогает мне хранить спокойствие. Ее руки не тронуты временем, у нее крепкая и упругая грудь. Маленькая, как у молоденькой девочки. Ее глаза – влажные изумруды. У нее очень длинные ресницы. Зимой на них налипают снежинки, и, когда мы были детьми, она просила меня постригать ей ресницы мамиными маникюрными ножницами, чтобы они не закрывали обзор. На выходе из магазина я своротила стойку с бомбочками для ванны – ярко-желтыми, как теннисные мячи, – они рассыпались по полу, и я не знала, как их собрать. Продавщица сказала: Ничего страшного. Не могу вспомнить, заплатила ли я за крем. Я еду домой.