Я кое-как вышла из комнаты и присоединилась к детям, готовым к утреннему купанию.
Анна не появилась во время ланча. Но Пабло ворвался в столовую, распространяя перед собой волны гнева, словно жар от радиатора. Он ухватил меня за локоть и вывел на веранду.
– Что ты наделала?
Я никогда не видела его таким сердитым. Его глаза словно метали черный огонь.
– Не понимаю, что ты имеешь в виду.
Он отстранился, и его зрачки превратились в черные льдинки.
– Не знал, что ты умеешь лгать, – сказал он, и мне было ненавистно разочарование, прозвучавшее в его голосе. – Сегодня утром Анна пришла ко мне, чтобы попрощаться. Знаешь, что еще она сказала? «Будь добр с Сарой»… Сядь, – скомандовал он таким же тоном, каким я пользовалась вчера вечером, когда приказала Анне встать. – Сядь, и я расскажу тебе то, о чем ты не знаешь. О чем она рассказала мне. Чтобы ты смогла понять, что сделала. Она училась в школе живописи, девушка родом из очень хорошей семьи. Она присоединилась к студенческому профсоюзу. У нее был близкий друг, Антонио. Они протестовали и устраивали марши против Примо де Риверы. Слышала о нем? Он собирается установить диктатуру в Испании, если его не остановят вместе с его генералами. Она пошла на демонстрацию с друзьями-студентами и попала в полицейскую облаву. Многих арестовали. Ее избили, но ей удалось бежать. Вот почему Анна покинула Испанию. Вот почему ей больше некуда деться.
Он смотрел на пальмы в саду перед гостиницей. И ни разу не взглянул на меня.
– Я… я не знала… – Когда я осознала безмерность произошедшего, мне стало трудно дышать. – О боже… Мы должны ее найти!
Я позаимствовала автомобиль мсье Селла за умопомрачительную сумму, но время имело решающее значение. Ощущение выхода за пределы реальности, которое я испытывала с Пабло, безвозвратно прошло. Время, время… Как далеко она успела уехать? И что я буду делать, когда мы найдем ее?
Ответ не имел значения. Мы с Пабло колесили по пыльным грунтовым дорогам вокруг Антиба, заглядывали на пляж, во все городские кафе и на железнодорожную станцию. Но не нашли ее и больше никогда не видели снова…
Я плакала, когда Пабло оставил меня и пешком отправился к своей вилле.
– Ты поступила очень плохо, – сказал он.
Ночь была долгой и безмолвной. Когда цикады прекратили петь? Я сидела у окна спальни, даже не пытаясь заснуть, ощущая пустоту и утрату – как в комнате, где больше не осталось ни мебели, ни предназначения, кроме как удерживать снаружи все, что пытается проникнуть внутрь. Я никогда не искуплю свою вину, не получу шанса возместить ущерб, причиненный Анне.
* * *
– Мама, мама! – окликнула Гонория, подошедшая к двери моей спальни на следующее утро. – Иди и посмотри!
За ее спиной стояла няня, подтянутая и опрятная в черно-белом платье. Она выглядела очень смущенной.
– Я говорила, что вам нужно выспаться, – сказала она.
– Неважно. Иди сюда, милая, и расскажи, что я должна увидеть.
Гонория подбежала к кровати и обняла меня. Я поправила розовый бант в ее волосах.
– Пойдем, мама. – Она потянула меня за руку.
Она отвела меня в маленькую боковую комнатку, где мы собирались в дождливые дни, чтобы поиграть в настольные игры. Комната была наполнена розами. Множество вазонов с красными, желтыми, розовыми и белыми цветами, источавшими густой и приторный аромат…
Пабло сидел на стуле, курил трубку и рисовал один из букетов. Он мельком взглянул на меня и вернулся к работе, не сказав ни слова.
Сначала я подумала, что это он купил цветы, но потом вспомнила: Пикассо не любит розы. Он предпочитал маргаритки, которые можно срезать ножом. И у него больше не было причины покупать мне цветы.
Джеральд стоял за стулом Пабло с взъерошенным и усталым видом.
– Я скупил все розы на Ривьере, – сказал он.
Отчасти мне хотелось подбежать к мужу и обнять его, отчасти – уйти и больше никогда не видеть этого человека. Моя нерешительность не удивила Джеральда. Мир не был таким же, как две недели назад. Мы больше не были одним целым.
– Я купил билет на ночной поезд и решил приехать на день раньше, чтобы сделать тебе сюрприз, – продолжал он. – Наверное, это была плохая идея.
– Нет-нет, это была чудесная идея! – Я все-таки подошла к нему, и мы обнялись.
Он слегка покачал меня и поцеловал в макушку.
– Хорошо быть дома! – прошептал Джеральд. – Ты – это мой дом. Где Патрик и Беот?
– Наверное, завтракают.
– Давай поторопим их? Мне не терпится пойти на пляж! И я рад видеть тебя, старина! – обратился он к Пабло, не задаваясь вопросом, почему тот находится в гостинице, а не на своей вилле. – Увидимся попозже?
– Сегодня я буду работать в студии, – отозвался Пабло.
– Вы можете присоединиться к нам на пляже, – сказала я. – Но я не хочу мешать вашей работе.
Пабло кивнул: он все понял. То, что было между нами, закончилось.
– У меня есть для вас сообщение, – сказал он. – Оно было оставлено у меня на вилле вчера ночью.
Пикассо вручил мне сложенный листок бумаги. Я развернула его и узнала почерк Анны по заметкам на полях книг, которые она читала и оставляла раскрытыми на столах и стульях: «
Я сложила листок и вернула ему. Между нами возникло ощущение заговора – более глубокого секрета, чем супружеская неверность. Анна вернулась в Испанию. Наверное, это к лучшему… Но я ощущала вину за предательство и опасность, которой она подверглась из-за меня. Это чувство осталось со мной навсегда.
Пабло ушел. Джеральд снова обнял меня и прошептал:
– Мне жаль. Мне очень жаль!
– Знаю. Мне тоже…
Джеральд так и не спросил почему.
– Я люблю тебя, – повторил мой муж. – Ты и дети – это мой мир. А теперь надень купальник и давай отведем их на пляж.
Босая и плотно запахнувшаяся в домашний халат, я последовала за Джеральдом и Гонорией по узкому каменному коридору на кухню.
Беот и Патрик сидели за длинным столом, сбитым из деревянных досок: Беот – на высоком детском стульчике, а Патрик – на обычном, так что над столом были видны только его плечи и голова. По его рту и щекам было размазано малиновое варенье. У Беота были толстые молочные усы. Мои дорогие дети!
* * *
Лето закончилось быстро. Дни становились короче, вечера – прохладнее. То, что еще несколько недель назад казалось тихим и безмятежным, теперь создавало впечатление неугомонности и беспокойства, как будто мы ждали опаздывающий поезд. Мы с Джеральдом допоздна беседовали о том, что будем делать в следующем году. Например, можно было вернуться в Версаль и остаться в Париже на зиму и весну. Вернуться к нашим друзьям, вечеринкам, долгим часам работы в студии. Мы ощущали новую энергию и желание оставить – следующей весной – все, что должно было остаться позади.
Мы не говорили о Венеции и нашей двухнедельной разлуке. Если Джеральд и заметил какие-то взгляды, которые бросал на меня Пабло при встрече в гостинице или на пляже, то не упоминал об этом. Мы делали вид, что все хорошо, и вскоре так стало. Мы вернулись к прежней жизни, как будто случившееся было неким маскарадом, неудачной костюмированной вечеринкой.
Но, конечно же, это была не игра. Вред был причинен. Я часто думала об Анне. Были ночи, когда я лежала без сна, думая о ней, и у моей вины был тухлый привкус, от которого никак нельзя избавиться.
14 Алана
14
Алана
– Вот так закончилось лето, – сказала Сара. – Наше прекрасное мирное лето. – Ее глаза казались огромными на бледном лице… – Я была неверной супругой. Джеральд запутался еще больше, чем раньше. Пикассо как будто обозлился на всех женщин. Анна пропала. Мы больше никогда не встречались с этой женщиной, которую я предала.
Я подвинулась на стуле, облегчив давление на затекшую правую ногу. Больше часа я не шевелилась и старалась реже дышать, пока слушала историю Сары. Снизу доносился смех и звон посуды на кухне. Близилось время ужина.
– Я устала, – сказала Сара. – Знаете, раньше я никогда не рассказывала эту историю целиком. Никому, даже Джеральду. Это очень грустная история… Но приходите завтра; у меня еще есть чем поделиться.
В комнате, плотно закрытой для интервью, стало холодно. Сара поежилась и надела шерстяную кофту.
– Завтра, Алана, мы завершим эту историю. Но сейчас я должна присмотреть за ужином.
* * *
Джека не оказалось у приемной стойки, и я решила, что он, должно быть, в столовой. Но и там его не было. Даже спустя такое недолгое время я надеялась встретиться с ним, увидеть его взгляд, когда он поднимает голову от регистрационной книги и здоровается со мной, услышать уничижительные замечания насчет гостиницы, заметить его скептическую улыбку.
Я приняла душ и уселась за старым выщербленным дубовым столом. Поработала со своими заметками, упорядочила их и расставила вопросительные знаки там, где хотелось бы больше узнать о том, что я услышала от Сары. Потом я дошла до страницы об Анне, ее романе с Пабло, ревности и предательстве Сары… Нет, этот материал нельзя использовать для статьи! Почему Сара рассказала мне об этом? С ее стороны все звучало как исповедь, хотя я обратилась к ней за информацией.
Я тосковала по матери, которая уселась бы рядом и внимательно выслушала бы меня, не перебивая, заставила бы меня прийти к определенным выводам – верным или неверным. При этом она могла сказать: «Прошлое есть прошлое. Важно то, что происходит сейчас и может произойти завтра».