– Приезжайте снова, – сказал он и после небольшой паузы добавил: – Я серьезно, Алана. Когда вы будете готовы. Мне бы очень хотелось этого! Вы… вы кое-что значите для меня.

Я помнила ощущение его кожи на моей, дымный запах волос и то, как он морщился, когда подворачивал раненую ногу. Мне хотелось снова прижать его голову к груди, крепко обнять, и это была не только страсть – чувство обладания. «Хочу, чтобы этот мужчина принадлежал мне», – подумала я. Я хотела быть его женщиной. И это не было обдуманным решением. Это было фактом, от которого я не могла спрятаться.

Я чувствовала себя целостной, когда он меня обнимал. Я чувствовала, что меня понимают и принимают – так никогда не было с Уильямом. Джек был человеком, с которым я могла ссориться и расходиться во мнениях, но знала, что, когда слова закончатся, а расхождения будут высказаны, мы все равно сможем найти друг друга, прикоснуться и все понять. Я могла рассказать ему о маршах и демонстрациях, в которых принимала участие, и хотя он мог бы не одобрить мои поступки, но не стал бы глумиться или осуждать меня. В отличие от Уильяма. Однако оставались вещи, которые я должна была сделать, прежде чем обдумать предложение Джека и принять ссылку в его жизнь из собственной жизни. Прежде чем расстаться с прежней жизнью, надо узнать, что это была за жизнь. Кем были мои родители.

И Уильям. Что делать с Уильямом, которого я любила раньше, но больше не люблю?

* * *

Ранним вечером, вернувшись в квартиру на Перл-стрит, я поборола настоятельное желание позвонить маме и сказать ей, что я дома, со мной все в порядке. Вместо этого распаковала вещи в тишине и одиночестве, а потом опустилась на диван с бокалом вина.

Урна с прахом матери стояла на книжной полке.

– Я познакомилась с Сарой, – обратилась я к ней. – Она рассказала мне чрезвычайно странную историю. Думаю, ты ее знаешь.

Молчание.

Я допила вино в сгустившихся сумерках, превративших углы комнаты в таинственные тени. Потом включила свет и систематически обыскала каждую книгу и каждый захламленный ящик на предмет других посланий – бумажек или фотографий, которые могли бы раз и навсегда подтвердить рассказанное Сарой. Я обшарила обувные коробки в глубине шкафа, но единственный фотоальбом, который у нас был, был пустым и лежал в коробке с кухонным барахлом. Ближе к полуночи я опустила руки: так ничего и не нашла.

Какая-то часть моего существа до сих пор спорила с Сарой. Она могла ошибаться! Все это могло быть случайным совпадением. Как доказать неизвестное прошлое матери, факты ее жизни до твоего рождения?

Но сначала нужно было закончить статью для «Современного искусства». И встретиться с Дэвидом Ридом. И с Уильямом. Я все еще не была уверена, что означала та ночь с Джеком, за исключением одного: я не готова стать женой Уильяма и, возможно, никогда не буду. Это была мечта Анны-Мартины – не моя. Моей матери, которая хотела прежде всего обезопасить будущее дочери.

Я написала Саре и поблагодарила ее за потраченное время, за щедрые воспоминания о том лете и Пабло Пикассо. Этого требовала профессиональная вежливость, поэтому я отложила в сторону смешанное чувство гнева и озадаченности из-за предательства, в котором она призналась. Я не упоминала об Анне-Мартине, потому что эта рана была слишком свежей. Никакая дочь, даже если она приближается к среднему возрасту, не хочет узнать, что ее мать многое скрывала или была предана женщиной, которую считала единственной подругой в опасные времена.

Вместо слов о моей матери я послала ей три шарфа «от Марти» после тщательного выбора из коробки с моделями и образцами, которую моя мать хранила в квартире. Что-то памятное, хотя она никогда не забывала о прошлом.

Еще два дня я лихорадочно работала над статьей с семи утра до десяти вечера, фильтруя свои записи в поиске новой информации и совершая вылазки в музеи и библиотеки, чтобы посмотреть на работы Пикассо. И отказываясь думать об окончании рассказа Сары и этой фотографии.

Пабло – мой отец? Я не думала об этом. Это хранилось в запертом ящике для последующего вскрытия.

Поздним вечером, после окончания очередной порции ежедневной работы, я вернулась к поискам в квартире, раскрывая и встряхивая все книги на полках, шаря в карманах материнских кофточек и пальто, которые я еще не пожертвовала для Армии спасения, в застегнутых отделениях ее сумочек.

Но больше моя мать не оставила ничего – никаких бумаг, вырезок или фотографий, никаких дневников с ответами на невысказанные вопросы. Дети многое принимают как должное. Мама – это мама; женщина, которую другие называют Марти или миссис Олсен. А папа – это папа: тот человек, который подвесил набивного мишку над моей колыбелью; у него были седые усы и шершавое пальто с едким запахом, который я не могла определить еще много лет, пока не попала в кафе, где было накурено.

На дне морском лежал запертый сундук с вопросами, которые предстояло задать позже – когда я выполню домашнюю работу. И после встречи с Уильямом.

Когда зазвонил телефон, я работала над разделом о связи Пикассо с галереей Розенберга. После моего возвращения из Сниден-Лендинг никто не звонил, и я никому не звонила. Но еще до того, как поднять трубку, я поняла, кто это может быть.

– Итак, ты дома, – сказал Уильям.

* * *

Я сидела за столиком у окна, где по вечерам обычно сидела моя мать, работая с альбомом для эскизов. Мне пришлось протащить телефонный провод через всю комнату, но я хотела сидеть на материнском стуле, который служил якорем в этом новом и незнакомом мире.

– Как давно ты вернулась? – спросил Уильям одновременно рассерженным и обиженным тоном.

– Два дня назад, – ответила я.

Никаких вступительных сантиментов вроде «Я скучал по тебе», «Как ты там?» или «Как прошла твоя поездка?». Прямо к сути дела: в этом был весь Уильям.

– И ты не потрудилась позвонить?

– Я работала. И мне нужно было многое обдумать.

Долгая пауза.

– Надеюсь, это значит, что ты определилась с днем нашей свадьбы.

– Давай встретимся за ужином, – сказала я. – Может, завтра у Агостино?

Мне казалось, что лучше провести этот разговор в публичном месте.

– Завтра я свободен, – сказал он. – Но давай встретимся у Пьера: там винная карта получше. В семь?

На следующий вечер я приехала пораньше, а он опоздал на пару минут. Я смотрела, как Уильям проходит через бархатные занавески, передает гардеробщице пальто и шляпу, поправляет галстук.

Его внешность Гэри Гранта, коротко стриженные темные волосы, широкие плечи и кривоватая улыбка едва не заставили меня пожалеть о задуманном. Уильям был из тех мужчин, которые заводят партнеров до тридцати. Его тридцатилетие ожидалось в следующем месяце. И я собиралась испортить этот праздник.

Мне хотелось встать и бежать. Не к нему, а от него. Но я осталась сидеть. Я была не такой, как моя мать. Я не находилась в такой же опасности, как она во времена ее детства. Мне просто не хотелось его видеть.

– Ты пришла рано, – с приятным удивлением сказал он. – Должно быть, твой маленький отпуск был полезным!

Это был не отпуск, а рабочая поездка, и я устала обсуждать с ним эту тему, но не смогла удержаться.

– В каком смысле полезным?

– Алана, не начинай! Ты знаешь, что я имею в виду.

Я знала. Это означало: «Прикрути свое дурацкое честолюбие. Пойми женскую роль. Помоги мне и моей карьере, перестань постоянно думать о себе».

Официант принес меню, но выбор блюд для ужина оставался за Уильямом, как и винная карта. Это тоже было частью нашей негласной схемы, некой договоренности. Официант дал рекомендации, и Уильям согласился на суп-пюре из спаржи, фрикасе из оленины, воздушный грушевый пирог на десерт и бутылку «Пино Гри» из Альсака.

Для начала он заказал себе коктейль «Манхэттен» и шипучий терновый джин с тоником для меня. Очень дамский напиток! Я бы предпочла коктейль с апельсиновым ликером, лимоном и коньяком, который пила с Сарой, но промолчала.

– Думаю, нам нужно провести медовый месяц в Майами, – сказал он, когда мы чокнулись бокалами. – Или ты хотела бы где-то еще? Может быть, в Канаде, в Торонто. Там хорошие рестораны. Или, если мы поженимся в декабре, на Рождество…

До декабря оставалось меньше двух месяцев.

– Если мы поженимся в декабре, то можем покататься на лыжах в Колорадо, – закончил он.

– Как насчет Франции? – спросила я, предвидя его ответ.

Ресторан уже был полон, и нас окружали тихие разговоры, скрип вилок по фарфоровым тарелкам, звон хрустальных бокалов. Я вспоминала о пронзительных звуках в баре отеля Бреннана, о громком смехе, запахе пива и попкорна со сливочным маслом. Джек… Я скучала по Джеку, как никогда не скучала по Уильяму.

Он смерил меня ласковым, терпеливым, понимающим взглядом и потянулся, чтобы взять меня за руку, но я убрала ее.

– Алана, после войны в Европе там повсюду нехватка продуктов. Там сплошной хаос, и туда долго добираться. Мне придется отлучиться из офиса на несколько недель!

Принесли мшисто-зеленый суп в изящной белой супнице с золоченым ободком. Я немного съела, а потом отложила ложку и стала ждать, пока Уильям доест свою порцию.