Я сел напротив.

В центре торта стояла беленькая свечка. Я зажег ее.

– А теперь задумай и произнеси желание.

– Это обязательно?

– Необходимо.

– У меня нет больше желаний. В прошлом году еще были, а сейчас…

– Знаешь, так можно оценивать жизнь, сравнивая желания, которые мы произносим каждый год. У тебя ни одного не осталось?

– Нет… но… если это необходимо… – сказала она, глядя на капли воска, стекающие по свечке, – я бы хотела, чтобы ты обо мне заботился, никогда не бросал и до конца был верен тайной причине нашей встречи.

– Но ты уже это говорила, я даже поклялся на фотографии матери. Это не считается желанием, оно уже произнесено.

– Другого мне и не нужно.

В ту минуту я подумал, что только состоявшиеся и отчаявшиеся люди не имеют желаний.

– Тогда гаси.

Задув свечу, она посмотрела на меня:

– А у тебя какое желание?

– Но сегодня же не мой день рождения.

Офелия вынула спичку из коробка и снова зажгла свечку:

– Какое у тебя желание?

Я посмотрел ей в глаза – черную океанскую бездну.

– То же самое, что у тебя. С тех пор как я тебя встретил, я не хочу расставаться с тобой никогда.

– Твое тоже не тянет на желание, я же рядом…

Я задул свечу. Офелия протянула руку и одарила меня лаской:

– Ты не расстанешься со мной никогда.

Я протянул ей пакет, лежавший у меня в кармане.

– Это, конечно, не тот подарок, который ты сегодня ждала…

Это было складное зеркальце, которое я нашел на полке в подсобке. Отнес его Оливади, мастеру на все руки, он специальной пастой снял все налеты со стекла, отполировал до блеска бронзовую окаемку, зеркальце стало как новенькое. Зеркальный овал помещался в ее ладони, она взглянула на себя.

– Не стоило.

– Еще как, день рождения самого дорогого мне человека… Это зеркальце – совет.

Офелия снова посмотрелась в него.

– Та, в зеркале – это ты, и только ты…

Я хотел продолжить короткий тост, заготовленный в голове, в котором говорил ей, что пора отпочковаться от Эммы, не подчинять ей собственную жизнь, но как часто происходило, когда мысли должны были вылиться в слова, механизм заело, ибо реальность взглядов и пауз превосходила любые торжественные речи, заготовленные наедине.

Офелия положила зеркало в пакет. Я разрезал торт. Впервые я видел, как она ела, и эта бытовая подробность сделала ее еще ближе. Я раскупорил бутылку сладкого шампанского.

– Я приготовил для тебя еще один подарок.

Есть вопросы, которые словно камни, плавающие в пруду на листьях кувшинок, затягивают человека на дно, где нет света и отсутствуют формы, где темнота съедает все признаки жизни. Согласно всеобщему закону, тело при падении увеличивает свой вес; согласно человеческому закону, вопросы, не имеющие ответа, увеличиваются в объеме, наливают свинцом ноги, искажают слова и замедляют движение мысли.

В голове постоянно звучал вопрос Офелии: «Почему?» Она произнесла его, словно в нем заключалось ее проклятие – вечные поиски смысла, понимание своей заброшенности, сбоя в работе провидения и легкомыслия беспечной природы.

Никто не смог бы на него ответить, ни Караманте, записывающий внеземные звуки, которые, кроме него, никто не слышит, ни Илия, спускавшийся в Аид, он тоже не нашел на него ответа. Я тоже был бессилен, но не отступал перед тяжестью вопроса, грозившего ее у меня отобрать.

– Интересно, что еще за подарок?

– Я думал над твоими словами, которые ты произнесла пару дней назад.

– Какими?

– Над твоим рассказом о матери в сумасшедшем доме.

Она опустила глаза. Я, наверное, неправильно выразился, употребив это слово. Кто я в конечном счете, чтобы говорить о безумии ее матери?

– Извини…

– Что же ты подумал?

Возможно, она спросила из любезности или, может, заметила, что я обмер, но раз спросила, я воспользовался случаем:

– По-моему, там можно найти еще несколько важных ответов.

– Я там была, обо всем расспросила.

– Возможно, но не так и не теми словами.

Она смотрела в землю, я представлял, с какими муками она вспоминает тот день.

– Я не собираюсь туда возвращаться, я просто не в силах… Извини, я пойду.

Она поднялась, но я удержал ее, схватив за руку:

– Что, если я поеду с тобой?

Она посмотрела на меня и лишь только тогда, кажется, узнала меня:

– Ты и вправду поедешь?

– Не сомневайся, если хочешь, можно прямо завтра вечером.

Она допила шампанское, поднялась и подошла ко мне:

– Спасибо за праздник, – сказала она и поцеловала меня в щеку.

– До завтра.

День мой закончился на этих словах и на ее фигурке, удалявшейся по темной аллее, пока она не исчезла совсем, как короткий, умолкающий человеческий голос.

39

39

На следующий день Офелия ждала меня спозаранку у закрытых ворот. Я узнал ее издалека и представил причины ее экзистенциального клинамена[37].

– Поедем сейчас? – спросила она, когда я доставал ключи; на себя вчерашнюю она была не похожа.

Я уже привык к постоянным переменам ее настроения, к этой тени, блуждающей в поисках тела, к которому можно пристроиться, но тем не менее ее вопрос застал меня врасплох. С места в карьер. Надо очень внимательно выбирать слова, которые мы говорим немногословному человеку, – он их обдумывает, взвешивает, оценивает, прежде чем принимает решение. Я думал, мы договоримся встретиться в один из ближайших дней, у меня было бы время собрать информацию, подготовиться к выходу за пределы моего кладбища, нескольких квадратных метров моей вселенной, и за пределы Тимпамары. А сейчас придется импровизировать.

Она заметила мои колебания.

– Наверное, я должна была выждать время, заранее с тобой договориться, но я проснулась сегодня с этой мыслью, которой завтра может не быть, и мы никогда не осуществим задуманное. Поехали сегодня, если, конечно, хочешь, попытка не пытка, попробуем, только не говори, что не можешь.

Она схватила меня за руку и крепко сжала. Я положил сверху другую руку, заточив ее пальцы, словно в тюрьму.

Слова ее придали мне куражу.

– Тогда пошли, – сказал я, сжимая обе ее руки.

В табачной лавке купил билеты на автобус, мы уселись на скамейке и стали ждать.

– Хочешь пить? Тут рядом бар… у нас еще есть двадцать минут до автобуса.

– Мне и здесь хорошо, – сказала она, зажав руки между коленями, словно чтобы согреть, хотя было отнюдь не холодно.

– Ты что-нибудь уже придумал? – спросила она, растирая руки.

– Ты имеешь в виду сумасшедший дом?

– Да.

– Я никогда там не был, когда приедем, что-нибудь сообразим.

Она посмотрела на свои руки.

– Сегодня мне приснился сон. Может, поэтому я с утра такая предприимчивая.

– Что снилось? Можешь рассказать?

– Сны скучно пересказывать. То, что приснилось другим, волнует нас, как прошлогодний снег.

Я улыбнулся.

– Что смешного? Только не уверяй меня, что тебе нравится слушать сны!

– Нет, конечно, примерно то же самое я испытываю, когда натыкаюсь на описание сна в какой-нибудь книге. Я думаю, что это трюк, к которому прибегает писатель, когда ему требуется спасательный круг, ведь в сон можно поместить все что угодно, продвинуть развитие событий, растолковать непонятное, добавить прозрачный намек или же просто увеличить объем книги на несколько страниц. Тогда я переворачиваю страницу. Напоминает музыкальную комедию: когда актеры начинают петь, я опускаю глаза и рассматриваю носки своих ботинок в ожидании, когда они закончат.

– Какой же смысл смотреть музыкальную комедию, если ты терпеть не можешь пение?

– Тоже правда. А ты любишь кино?

– Да.

– Сходим как-нибудь вместе?

– Да.

Я снова улыбнулся и теперь уже первый сжал ее руку.

– Мне многое хотелось бы сделать с тобой вместе.

– Мне тоже, – сказала она и пристально посмотрела мне в глаза.

Последовало молчание, потом на ветру заколыхались ветви, потом Еврипид Белькастро пересек дорогу, усиленно жестикулируя, потом издалека послышался треск разбитого стекла, потом подъехал автобус.

Мы вошли.

– Нам нужен сумасшедший дом, подскажете, где выйти?

Водитель кивнул. Я последовал за Офелией, которая направилась в дальний конец автобуса, подальше от взглядов шофера, который пялился на нас, глядя в зеркало заднего вида. Она захотела сесть у окна.

– Я всегда здесь сажусь, – сказала она, приоткрыв щелочку своей будничной жизни.

Я смотрел вперед, время от времени пересекаясь со взглядами надоедливого водителя.

– Тогда ты такой же, как я, – сказала Офелия.

– В каком смысле?

– Ты тоже не любишь выслушивать чужие сны.

– Твой мне хотелось бы послушать, но боюсь оказаться навязчивым.

Она смотрела в небо, я – на ее отражение в стекле.