Через пару минут мы вернулись на берег, сели, мокрые ноги были в песке.

– Все эти годы, когда я ее искала, моя мать находилась здесь. Я высчитала по карте расстояние от нашего дома до этого места, около шестнадцати километров. Я представляла ее в разных частях света, а она находилась на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, что это меняет, расстояния неизмеримы.

Офелия была права. Порою казалось, что люди напоминают связки ключей, пуговицы, разбросанные повсюду листочки с записями, которые у тебя всегда под рукой, и вдруг они исчезают, как будто наделены собственной своенравной волей.

Когда я был ребенком, мы на лето переезжали на море, в домик на пляже. Он был построен на сваях, между песком и половицами примерно метр высоты. Я под ними часто играл или прятался, чтобы меня не нашли. Глядя снизу на щели между половицами, я видел пылинки, вспыхивавшие на солнце, прежде чем смешаться с песком. Когда мама подметала пол, пылинки исчезали с досок и проникали в щели. Она их не видела, но они на самом деле были и продолжали существовать. Возможно, это и было исчезновение, возможно, это и была смерть: другое измерение, спуск на один этаж, исчезновение за поворотом улицы.

Офелия растянулась на песке, ее не волновало, что песок попадает в волосы, прилипает к одежде, создает мелкие неудобства в жизни.

Я снял пиджак и подложил ей под голову. Она закрыла глаза.

Я смотрел на море. После маминой смерти я здесь не был, отец знать ничего не хотел, и все же я храню о том времени отчетливые воспоминания, будто это случилось прошлой зимой. Эти голубые соленые просторы я часто встречал в своих книгах – книги нужны и для этого, они продлевают ощущения.

Офелия, похоже, заснула. Она напоминала одну из тех девочек, которые после еды засыпают на пляже в постельках, сооруженных из родительской одежды и полотенец.

Неподалеку появилась стайка мальчишек с футбольным мячом, стали гонять, один забил гол и от восторга заорал. Этот крик разбудил Офелию. Она медленно открыла глаза, заслоняя их рукой от солнца, с трудом понимая, где находится, ноги в песке, она по кусочкам восстанавливала реальность.

– Уже поздно? – спросила она, садясь.

– Нет.

Она посмотрела на пацанов, перевела взгляд на море:

– Я безумно рада, что впервые побывала на море с тобой.

Мы поднялись и медленно направились к остановке, автобус прибыл точно по расписанию. Мы сели на те места, что и по пути сюда, и Офелия снова принялась рассматривать облака. Она как будто тянула время.

– Вначале она отрицала.

– Кто?

– Моя тетя. Вначале она все отрицала.

Она смотрела в небо. Я не задавал вопросов, с ней это было бесполезно: она говорила, когда хотела и что хотела.

– Когда я вернулась домой после посещения сумасшедшего дома, я допросила ее с пристрастием: «Ты знала, что твоя сестра находилась в сумасшедшем доме? Ты это знала?»

Офелия произносила слова, словно разговаривала с тетей.

– Я посмотрела ей в глаза. Взгляд совершенно искренний. Она побледнела, присела, обхватила лицо руками и спросила, как я узнала. Она была со мною откровенна. В ту минуту я могла задавать ей любые вопросы. Моя мать была сумасшедшей? Отвечай! – заговорила она снова как будто с тетей. – Она ответила, что нет, что она никогда не подавала признаков безумия, но я читала в ее глазах, видела, когда они застывают и, повысив голос, спросила, неужели моей матери никогда не было плохо? Вначале она отрицала. Потом поневоле заговорила. Усадила меня напротив, взяла мою руку и стала рассказывать, что мама моя с детства существовала в особом мире. В каком смысле, спросила я, в том, что была не похожа на других девочек, ей нравилось проводить время в одиночестве, она жила своей жизнью, играла с воображаемыми подругами, но это обычно для детей, с возрастом это прошло. И вдруг, вскоре после того, как ты родилась, она мне призналась, что опять стала девочкой. Она была на себя не похожа: целыми днями плакала, боялась взять тебя на руки в страхе, что уронит, когда ты начинала плакать, она кричала, что ты умираешь, сидела все время в темноте, никого не хотела видеть. Доктор сказал, что это сильное нервное истощение, что нужно смириться и ждать, удовлетворять все ее прихоти, мы ждали, но все бесполезно. Прошло несколько месяцев и однажды… Был день ее рождения, первый, с тех пор как она стала матерью. В то утро она выглядела иначе. Спросила про тебя, захотела взять на руки и даже принарядила. В середине утра я возилась на кухне, ты спала в своей комнатке, находившейся рядом с ее спальней, вдруг слышу странное затишье, из тех, что предвещают грозу. Я тихонько поднялась по лестнице, вошла к тебе, кроватка пустая, тебя нет. Я помертвела, когда услышала, что твоя мать в ванной читает молитвы. Бросилась к ней. Она стояла, склонившись над полной ванной, ты барахталась ручками, ножками и шла ко дну, захлебываясь. Я выхватила тебя, постучала по спинке и, когда дыхание восстановилось, ты заплакала навзрыд. Ты хотела ее убить, заорала я ей, нет, я хотела только ее искупать, ответила твоя мать, пятясь назад, я хотела только… вдруг голос ее изменился, я хотела ее убить, убить, убить, повторяла она в слезах без остановки, ушла в свою комнату и заперлась. В ту же ночь, пользуясь тишиной, стоявшей в доме, моя мать навсегда исчезла. Я всегда думала, что одного моего существования было мало, чтобы она осталась и жила… Но оказалось не так. Моя мать исчезла в день своего рождения. Догадываешься, что она сделала, выйдя из дома?

– Нет… – ответил я и подумал, что и она не могла этого знать.

– Она вышла и отправилась в сумасшедший дом. Дата ее поступления внизу на клинической карте помечена днем, следующим за днем ее рождения.

Я восхитился ее дедуктивной логикой, но все равно не понимал, какое облегчение ей это приносит. Она как будто читала мои мысли:

– Все это не представляло бы никакого значения, если бы чья-то незнакомая рука не позаботилась уточнить обстоятельства, как она там оказалась. Моя мать явилась лично, пришла в этот город с целью… Как там было написано? Самоизолироваться… Она меня не бросила. Она сообразила, что может причинить мне зло, и чтобы меня уберечь, заточила себя в сумасшедший дом, пожертвовала собой ради меня, понимаешь? Чтобы уберечь меня. Она меня не бросила, – завершила она в слезах.

Я понимал эту сродственную по одиночеству и отчаянию душу, ибо раньше ее прожил иллюзии и двуличность, благодеяние принимал за враждебность, солнечные закаты за сумерки.

Слабая улыбка была внешним выражением моего понимания, которое и тогда, и всегда было компромиссом.

– Благословен день, когда я встретила тебя, Астольфо Мальинверно, хранителя книг, кладбища и защитника побежденных.

Она взяла мою руку и припала с поцелуем, потом приложила ее к груди и держала всю дорогу до конца путешествия, как теплый хлеб, который не должен остыть.

Всю вторую половину дня в библиотеке, с песком на ступнях и в ботинках, я думал об Офелии и ее благодарности, которая, может, превращалась во что-то более серьезное, и, собирая воедино минуты, проведенные с ней вместе, обещания, сближение тел, я не мог не прийти к выводу, что, может, и она думает обо мне в мое отсутствие, ждет не дождется встречи…

Однако на следующее утро она не явилась: я ждал ее, но напрасно, и вся моя уверенность рухнула в пропасть.

Вечером, когда пошел запирать кладбище, я увидел перевернутую ветку кипариса, знак, что она была, и кроме того, на могиле Эммы стоял цветок репейника.

Я убедился, что она приходила на кладбище, зная, что в то время меня там не бывает.

Пошел домой, съел позавчерашнее яйцо и сразу же отправился в кровать, потому что гармония бывает, но очень нечасто.

На следующий день Офелия снова не пришла, но, к счастью, явился Караманте, словно чтобы разогнать мои черные мысли.

Впервые с ним не было записывающего устройства.

Завидя меня, поздоровался.

– Как прошло? – спросил я у него.

– Не самым лучшим образом. Два раза прослушал всю запись, ничего интересного. Может, ваш коллега несколько преувеличил, – сказал он, намекая на уверения Гераклита.

– Хотите, пройдемся?

Мы вышли на центральную аллею.

– Как так вы без сумки? Без нее у вас как будто отсутствует часть тела.

– Сегодня я пришел проститься с вами, Мальинверно. Вечером уезжаю.

В словах его звучала грусть, может, привык к этому месту, к времяпрепровождению со мной.

– Может, присядем? – спросил он, когда мы проходили под высоким дубом, где заканчивался первый сектор.

Мы уселись на парапет.

– Сожалею, что не сумел помочь вашей подруге. Я и вчера записывал, но даже если бы там что-то было, все равно она прослушать не сможет. Мне жаль, что я ее обнадежил и обманул надежды. Я сразу понял, что для нее это важно. Я ее хорошо понимаю.

Караманте посмотрел наверх, с веток дерева доносился успокаивающий щебет птиц.

– Из-за них все случилось.

– Из-за кого?

– Я всегда любил пение птиц. Однажды летом, двенадцать лет назад, мы с женой отправились в наш загородный дом. Стоял восхитительный день. Свет такой, какого я не видел, неощутимый, словно во сне. И тишина такая, что я подумал записать этот неугомонный птичий щебет. Со мной был магнитофон, без него я не передвигался, поставил его на подоконник, пусть записывает, пока я буду на озере. Вечером, после ужина в саду, перемотал пленку, решив послушать запись. Тишина, разноголосое пение птиц и вдруг звук останавливается, слышится шорох, как будто радиопомеха, и на фоне этого шума я вдруг слышу мужской голос, произносящий мое имя. Я отмотал немного пленку и приставил ухо к динамику. Послышалось то же самое: внезапный обрыв, шорох и мужской голос, повторяющий мое имя. Я позвал жену, дал послушать ей, она пришла в недоумение. Я не знал, как это объяснить. Взял наушники, чтобы четче слышать, и прокрутил еще раз. По выражению моего лица жена поняла, что что-то случилось; в наушниках я не только отчетливо услышал свое имя, но и узнал голос мужчины. Это был голос моего отца, два года назад скончавшегося в том доме. Это было что-то невероятное. Я подумал о случайности, о своей болезненной, врожденной парейдолии. Я никогда не верил в загробную жизнь, не верил в существование Бога, в церковь не ходил, не думал ни о рае, ни о чистилище, и тем не менее передо мной был факт, который нельзя было проигнорировать. На следующий день я повторил эксперимент, но безрезультатно. В следующие два дня то же самое. Возможно, я ошибся, возможно, то, что я считал голосом отца, было лишь случайной комбинацией звуков, возможно, попала какая-то радиочастота, но что-то во мне говорило, что это его голос. Он не смог со мной проститься. Я по работе в то время находился в Швейцарии, мне позвонили и сказали, что он плох, я сразу же выехал, но его уже не застал. Через пару дней я дал послушать запись моей матери. Она побледнела, закрыла лицо руками и заплакала. Это – твой отец, сказала она, это твой отец. И сообщила подробность, о которой никогда не рассказывала, что он ждал меня до конца, и последнее слово, которое произнес, было мое имя. Он произнес его именно так, добавила она, как будто по-прежнему тебя зовет.