Глаза его были влажные, голос от волнения стал хриплый.

– Я любил своего отца, а он любил меня больше всего на свете. Я должен был сидеть с ним рядом в ту минуту, сжимать его руку, придавать ему сил, ободрять – он страшно боялся смерти. Чудовищно не находиться рядом с теми, кого любишь, в их последний час. Тот голос снится мне по ночам, я пытаюсь поймать его в каждом уголке мира, в надежде, что он все еще со мной говорит, что звучит везде, где бы я ни находился. Мне по душе мысль, что когда мы умрем, мы сольемся со всеми звуками мира. – Он поднялся. – Я вам многим обязан, Мальинверно. Мне вас будет не хватать.

Я протянул руку попрощаться, но он обнял меня.

– Берегите себя, – сказал он на прощание и ушел.

Я смотрел, как он уходит, и при мысли, что больше его не увижу, мне стало не по себе. Для этого человека записывать голоса было то же самое, что для меня читать книги, переписывать финалы и хоронить тома, заполнять маленькие пустоты или тешить себя иллюзиями, наподобие детей, которые надеются вычерпать море своим пластмассовым ведерком.

41

41

Офелия возникла у ворот, как видение.

После нашей поездки в сумасшедший дом я ее четыре дня не видел.

Заметив меня, она остановилась и, потупив глаза, позволила собой любоваться. Она была в длинной черной юбке колоколом и в белой блузке с короткими рукавами и кружевным воротничком.

Я подошел к ней, как подходят к причастию. Черные волосы, гладко зачесанные назад, открывали сережки с подвесками, те же самые, что на фотографии Эммы. Она постаралась выглядеть на нее похожей, как две капли воды, и преуспела. В смущении она продолжала смотреть в землю.

– Ты безумно красива.

Офелия подняла глаза:

– Действительно на нее похожа?

– Вылитая она, – сказал я, подумав о подаренном зеркальце, которое ничему не послужило.

– У тебя, случайно, нет знакомого фотографа?

Неожиданный, надо сказать, вопрос.

Я сразу подумал о Марфаро и сказал ей об этом.

– Можешь проводить меня к нему, не мешкая?

Она не переставала меня удивлять.

– Разумеется, главное, чтобы он был на месте.

Я запер подсобку, и мы отправились.

Красота идущей рядом женщины и моя торжественная поступь напомнили мне о Маргарите и ее брачной церемонии с Федором. И отчасти я себя чувствовал женихом, особенно когда поворачивался к Офелии и видел, как на ветру трепетал ее кружевной воротничок, травы вдоль дороги и за изгородями были усеяны благоухающими цветами, а люди позади нас составляли свадебный кортеж, из открытых дверей магазинов доносилась музыка, словно звучал орган. Я упивался своими ощущениями и с удовольствием ловил опешившие от удивления взгляды прохожих, воображая шквал завистливых слов, которые неслись мне вдогонку. Мы шагали не в ногу, изредка соприкасаясь, и я делал все, чтобы идти, не отставая от нее.

Марфаро сидел у себя за стойкой и разрисовывал акварелью черно-белую фотографию.

Когда он поднял глаза и увидел сияющее лицо Офелии, он был шокирован. Всмотрелся в нее секунду-другую:

– Но я вас уже видел!

Потом повернулся ко мне с подозрительным и вопрошающим видом, который, к счастью, не вылился в неловкие и неуместные вопросы.

– Моя знакомая хотела бы сделать несколько фотоснимков.

– К вашим услугам, – сказал он и отложил в сторону кисточку и краски.

– Куда нам идти?

– Следуйте за мной, – сказал он и пошел впереди.

В задней части его похоронного бюро была маленькая фотостудия, которую он сам соорудил кустарным образом, простыня вместо задника, по центру табуретка и два прожектора по обеим сторонам.

– Присаживайтесь, пожалуйста! – сказал он Офелии. – Минутку, возьму фотоаппарат. Вы мне поможете? – спросил он, глядя на меня вопросительно.

Когда мы вышли в его кабинет, он взял меня за руку и прошептал:

– Что происходит? Это же мертвая без имени!

Я дал ему знак говорить потише:

– Ее дочь, похожая на нее как две капли воды.

По тому, как он на меня посмотрел, не могу сказать, что он мне поверил. Взял фотоаппарат и мы вернулись в студию.

Офелия отвела от нас глаза, нервно теребила подвеску на серьге, словно это был амулет.

Иеремия прикрутил фотоаппарат на штатив:

– Смотрите на меня.

Офелия приняла позу и выражение лица Эммы.

Марфаро возомнил себя на секунду модным фотографом и сделал с десяток снимков.

Мы вернулись в похоронное бюро.

– Постараюсь проявить их как можно быстрее.

Офелия торопилась выйти оттуда, но и на улице шла быстрым шагом, чего не было по пути сюда, я пыхтел, едва поспевая за нею. Лишь когда мы оказались на пустой аллее кладбища, вдали от домов и посторонних взглядов, она замедлила шаг.

Когда на могиле Эммы я посмотрел на обеих, они отражались друг в друге как в зеркале.

Она прикоснулась к подвескам сережек:

– Это – единственное, что от нее осталось. Ни одной ее вещи в доме, кроме этих серег, и то потому, что они хранились в тетиной шкатулке.

Она сняла серьги, начиная с правой.

– Она мне подарила их на шестилетие. Использовала их, чтобы проколоть уши. Заморозила льдом мочки и проколола серьгами, потому что они заострены на конце, сказала она, но, по-моему, она это сделала специально, мамина вещь должна была проколоть мою плоть. Каждый раз, когда я их надеваю, я испытываю ту чудовищную детскую боль. Это был словно знак – все, что связано с моей матерью, должно приносить только боль.

Она сунула их в карман.

– В детстве я останавливалась перед зеркалом и раскачивала их, как маятник, может, они что-то подскажут, словно в них были заключены все тайны жизни, застывшие, как мошкара в янтаре, которая, может, еще дышит, ибо ей есть еще что сказать.

Лицо ее выражало двоякое чувство: спокойствие и страдание.

– Ты не оставишь нас вдвоем, Астольфо?

– Конечно, конечно, – сказал я, сердясь на себя, что сам не сообразил, – у меня немерено работы.

Она впервые прогнала меня, как паршивого пса, я сник и почувствовал неловкость.

Больше я ее не видел.

Вместо нее пришла Маргарита. Первое, что я заметил, – это ее новые туфли. Последнее время, когда я ее видел, брачный пыл угас, она снова погрустнела. Она не сможет так прожить всю жизнь.

Я уповал, что однажды она проснется и что-то изменится, естественным образом, без чудотворных событий и экзистенциальных прозрений, а просто естественным и постепенным ходом. Спустит ноги на пол и почувствует, что стало легче и пол не такой холодный, а когда посмотрит на себя в зеркало, то увидит дотоле невидимые знаки, разгладит лицо рукой, вернется в комнату и уже не наденет вчерашнюю одежду, брошенную вечером на стул, а откроет шкаф и вдохнет забытый запах лаванды. Вот сейчас на ногах уже новые туфли. Все изменится, все должно измениться. Однажды, в какой-нибудь из дней. Может быть, даже сегодня.

Минут на десять я припозднился с закрытием кладбища. Включил сирену, выждал положенное время и стал уже закрывать замок, когда к величайшему своему удивлению на дороге из города увидел Офелию.

Она мне сразу показалась другой, былой грусти как и не бывало.

– Что стряслось?

– Опоздала на автобус.

Я умолк.

– Не представляю, как вернуться домой.

– Это был последний?

– Да. Что делать и куда идти? Ты не знаешь, где тут можно переночевать?

Я погладил ее руку:

– Можно у меня. То есть если хочешь, если не видишь ничего в этом дурного.

– Не хочу создавать тебе проблем.

– Никаких проблем, поверь мне.

Она посмотрела мне в глаза с благодарностью.

– Тогда годится.

Я закрывал ворота, надеясь, что она не видит дрожи в моих руках.

– Пошли.

Я попытался упорядочить мысли, думал, где она будет спать, какие достать одеяла, есть ли у меня лишняя подушка, чем накормить ее на ужин.

– Ты яйца любишь?

– Мне все равно, я мало ем вечером.

Напротив дома стояли Костанца Чере́зия и Изотта Загари́зе, судачили между собой, но, увидев меня, умолкли. Поздоровались с таким удивлением, что, казалось, их хватит сейчас удар, особенно когда я отпер дверь и пропустил Офелию.

– Ты видел, как они на нас посмотрели? Бог весть что подумают.

– Какое это имеет значение?

Впервые в мой дом входила женщина, и все, что в нем было, на чем останавливался мой взгляд, казалось запущенным и заброшенным: плетеная циновка, стоптанные тапки, протертая подушка на стуле.

Я усадил ее на кухне.

– Присаживайся. Ванная направо, если что-то нужно, спрашивай, не стесняйся. Правда, тут мало что есть, я ведь живу один…

Она села на стул, прислоненный к стене. Я сел напротив. Меня захлестывали эмоции. Она осматривалась вокруг, чтобы по моим следам в доме узнать меня лучше.

– Я так и думала, что ты – человек аккуратный.

Я не мог усидеть на стуле.

– Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. Можно, я на минутку в ванную?

– Сейчас, подожди…

Я проверил, все ли там в порядке, достал чистое полотенце, положил на раковину, спрятал свою стертую зубную щетку. Она вошла. Когда послышался поворот ключа, я обошел дом и посмотрел, что там творится. Фотографию Эммы, стоявшую на тумбочке, спрятал в ящик. Снял мятые простыни и отправил их в шкаф. Смочил водой из кухонного крана волосы и пригладил их.

Когда Офелия вышла из ванной, волосы ее были собраны в хвост.

– Как лучше приготовить яйца?

– Мне все равно.

Стоя у плиты, я время от времени поворачивался и смотрел на нее, испытывая не знакомое мне блаженство, мне казалось невероятным, что она сидит у меня на кухне, а я готовлю ей яичницу. Даже в самых дерзких своих желаниях я бы и вообразить не мог такую семейную идиллию. Но я бы быстро привык. Она следила за всем, что я делаю, с таким спокойствием, какого я в ней никогда не видел, и оно укрепляло меня в мысли, что этот вечер – не последний, я даже осмелился подумать, выключая плиту, что опоздание на автобус – это всего лишь предлог, чтобы остаться со мной, посмотреть, где живу, что собой представляю, чтобы понять, являюсь ли я мужчиной ее жизни. Я должен был быть безупречен в каждом своем жесте и, главное, при движении скрывать хромоту. Сидя напротив друг друга, мы ели и по преимуществу молчали, перебросившись парой слов.