Ружье было тяжелее, чем я думал, было очень непривычно держать его в руках. Я погладил пальцами дуло, почувствовал холодную сталь. Интересно, подумал я, оно заряжено или Бенгт вытащил патроны? Меня поразила мысль о том, что я почти ничего не помню из уроков Бенгта, я совершенно не контролировал ситуацию. А что, если я случайно застрелю Каспера?!

Краем глаза я заметил лису, висящую на том же крючке, где раньше висели зайцы. Рот ее был открыт, высунутый язык свисал наружу. Я задрожал. Еще не поздно было вернуть все обратно. Я мог поставить ружье обратно в шкаф, закрыть домик и отдать ключи Ингегерд, и никто бы ничего не узнал. Но как бы я заставил Каспера перестать унижать меня? Это был мой единственный шанс остановить его. Я не имел права на трусость.

Я вскинул ружье на плечо точно так, как мне показывал Бенгт, и положил палец на курок. Запах освежеванной тушки стоял у меня в носу, и я вышел из домика. Я поднял ружье и направил его на ворону, сидевшую на ветке. Я подумал, что должен сделать это, нельзя было колебаться.

Сердце колотилось, не знаю, стучало ли оно когда-нибудь так быстро. Я попытался успокоить дыхание и посмотрел на дровяной сарай. Каспер все еще был там, я слышал, как он ругался, когда не мог содрать краску. Я направил на него ружье и уже собирался шагнуть вперед.

– Положи ружье!

Голос Бенгта загрохотал за моей спиной, и я застыл. Я медленно опустил ружье и положил его на землю перед собой, а потом обернулся.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Я не хотел, – пробормотал я.

– Мои ключи, – сказал Бенгт, протягивая руку.

Я достал связку из кармана и отдал ее ему.

– Мне очень жаль, я нашел ключи на земле и просто хотел проверить, закрыт ли замок.

Лицо Бенгта напряглось, он не смотрел мне в глаза. Пока он поднимал ружье, убирал его в шкаф и закрывал дверь, я пытался придумать объяснение получше, но так ничего и не придумал. Я ждал, что он что-нибудь скажет мне, что он отругает меня. Скажет, как он зол и разочарован во мне. Но он ничего не говорил, и это молчание мучило меня.

Это был последний раз, когда мы говорили друг с другом о чем-то помимо коровника. В следующий раз, когда Бенгт пошел в лес, он не позвал меня с собой, и я никогда больше не был в его охотничьем домике.

Глава 30

Глава 30

Я прожил на хуторе Хага два года. Только в конце первого полугодия девятого класса Улла-Бритт наконец услышала мои слова о том, что я хочу ходить в гимназию в Мальмё и готов вернуться домой.

За осень я подтянулся и получил зачеты по всем предметам, кроме химии, потому что учитель там был совсем древний и игнорировал мои вопросы. Бенгту и Ингегерд тоже пожаловаться было не на что. Они назначили меня ответственным за коровник, и каждый день после школы я следил за тем, чтобы стойла были вычищены, а коровы получили свежее сено.

Улла-Бритт сказала, что она впечатлена тем, как я повзрослел, работая на хуторе. Удивительно, но я почувствовал гордость, когда она это сказала. Словно уборка навоза – то, чем можно похвастаться. Через несколько дней после своего последнего посещения она позвонила мне и сказала, что обсудила этот вопрос с Ингегерд и папой, и они договорились, что я могу вернуться домой в конце лета, если хочу.

Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от счастья, я бродил по хутору с глупой улыбкой на лице. Лишь ночью мне в голову пришли другие мысли. Я не мог уснуть, вертелся на скомканных простынях. Мне мешал громкий храп Кваме, доносившийся из-за стены, и холодный свет луны, пробивавшийся сквозь шторы в комнату.

Я очень хотел поскорее уехать отсюда, и в то же время во мне росло беспокойство. За время, проведенное на хуторе Хага, я изменился, во мне проявились новые черты. А что, если я не смогу приспособиться? Что, если я стал совсем чужим для своей семьи?

Улла-Бритт забрала меня во вторник в начале августа. Я ничего не сказал остальным, но, выходя из барака, положил свою бейсболку Philipp Plein на кровать Али.

Улла-Бритт ждала меня снаружи вместе с Ингегерд и Бенгтом, я удивился тому, что они казались расстроенными. Ингегерд обняла меня и сказала, что всегда будет рада видеть меня снова, а Бенгт пожал мне руку. Я не смог посмотреть ему в глаза, я торопился в ту же самую красную «Вольво», которая привезла меня сюда. Усевшись, я в последний раз взглянул на хутор Хага.

Мне показалось, что дорога до Мальмё заняла вечность. Улла-Бритт слушала радио, канал P4, и мы бороздили залитое солнечными лучами пространство. Она спросила, звонил ли мне папа, как обещал, и я соврал, что конечно же он мне позвонил. Когда мы подъехали к дому, Улла-Бритт улыбнулась мне и сказала, что не будет заходить в дом вместе со мной, но навестит нас через пару дней, а если мне что-то понадобится, я всегда могу ей позвонить.

Так странно было снова находиться в доме, в котором я вырос. Там все было как раньше. Словно, пока меня не было, дом стоял заброшенным. На лестничной клетке все так же тускло светила лампочка и пахло куревом, а на подоконнике на втором этаже лежала потерянная кем-то перчатка.

Я быстро поднялся наверх. Я перепрыгивал через ступеньки, и мои мышцы помнили это движение. Я так часто взбегал по этой лестнице, так часто хватался руками за одни и те же места на перилах. Но у самой двери я замер. Я не знал, что произошло дома с тех пор, как я уехал, не знал, каково будет вернуться.

Лидия ждала меня в коридоре. За все это время мы виделись всего пару раз, Улла-Бритт организовывала эти встречи, и я не знал, обижается ли она до сих пор за все те глупости, что я ей наговорил. Но когда она крепко обняла меня, я почувствовал себя гораздо лучше.

Папа все так же сидел в кресле. Я сел на диван рядом с ним, я не знал, как он отреагирует.

– Добро пожаловать домой, – сказал он безразлично и протянул мне руку.

Я едва успел пожать ее, и он тут же отвернулся к телевизору.

Стало тихо. Только ведущие телепередачи бормотали что-то бессвязное. Я подумал, что папа, наверное, злится на меня, что он разочарован во мне. А потом подумал, что вообще-то все должно быть наоборот.

Я посмотрел на его бледные щеки с неровно проросшей бородой, на усталые глаза. На круги от пивных бутылок на столе, поблескивающих в приглушенном свете. Вообще-то я хотел что-то ему сказать, но не мог придумать, что именно. Мне не хватало слов. А потом я решил, что не нужно ничего говорить. Я просто посижу здесь. И снова стану частью семьи.

Лидия приготовила ужин, в шесть часов мы сели за стол и поели. В каком-то роде все было как раньше: мы – те немногие, кто уцелел после катастрофы. Трое выживших счастливчиков, которые пытаются найти опору, способ снова стать единым целым. И в то же время что-то все-таки изменилось. Я пока не понимал, что именно, но явно это чувствовал.

После ужина я пошел прогуляться. Солнце стояло высоко над горизонтом, было душно. В кармане завибрировал мобильный, но я знал, кто мне звонил, и не стал его доставать. В минуту слабости я рассказал Джексону, что возвращаюсь домой. Теперь он хотел встретиться со мной, но я пообещал себе держаться от него подальше.

Ингегерд помогла мне подать документы в гимназию, и меня приняли на курс строительства. Вообще-то столярничество и кирпичная кладка меня не очень интересовали, но Ингегерд сказала, что этот вариант мне подойдет. Что я смогу получить востребованную профессию. Я подумал, что будет неплохо иметь четкое направление в жизни. Что это поможет мне сдерживать мои тяжелые мысли.

Когда я проходил мимо Мёллана, во мне забурлила кровь. Я был дома, я мог делать все что угодно. Я так скучал по всему этому. Но свобода несла в себе определенный риск. Я не хотел попасть туда же, где был раньше, не хотел снова иметь дело с полицией, выслушивать вопросы Уллы-Бритт и видеть грустные глаза папы. Больше я не позволю затянуть меня в подобные делишки.

* * *

Первые недели в школе я держался поодаль. Садился как можно дальше, внимательно слушал и записывал всю информацию, которую только успевал усвоить. Почти все в классе были темноволосыми, в отличие от учителей. У нашего классного руководителя Йорана волосы были длинными, спутанными и совершенно белыми. Он носил вязаный свитер, который, видимо, колол, отчего Йоран все время почесывался. Он смотрел на нас сквозь мутные очки и постоянно повторял, что важно вести себя хорошо, а иначе мы мгновенно вылетим из школы. Что забирать с собой инструменты из мастерской – преступление, что если ноутбук, который нам выдали в школе, сломается, новый мы будем покупать за свой счет.

Мы изучали разные инструменты с интересными названиями: ножовка по дереву, ножовка по металлу, долото, скобель, рашпиль. Мы работали дрелью, использовали токарный и деревообрабатывающий станки. Худощавый парень по имени Хассан метался между разными станками, с трудом сдерживаясь, чтобы не засунуть в них пальцы. Каждый раз, когда мы с ним встречались взглядом, он широко раскрывал глаза и язвительно ухмылялся. Я старался держаться от него подальше и ничего не сказал, когда он однажды случайно на меня налетел.

Подошла моя очередь работать с ленточной пилой, и тут я заметил, что кто-то вставил в нее слишком большой брусок дерева и она застряла. Я осторожно потянул за него, не зная точно, что мне делать. Хассан заметил это и заорал: