А мама говорила, что ни с одним мужчиной ей не было так надежно. С этим-то суперсумасбродом ей было надежно!

Отложив фотографию, я задумываюсь о том, что было бы, если бы мама не умерла и папа вернулся бы к нам, как она решила. Маму, какой я ее знала, не особо интересовала надежность. У мамы, какой я ее знала, весь бардачок был забит квитанциями за превышение скорости. Она зачаровывала целые залы студентов своей страстью и эмоциональностью, а также своими идеями, которые критики называли дерзкими и разрушающими каноны. Она носила пелерины! На сороковой день рождения прыгнула с парашютом! И вот еще что: она постоянно тайно резервировала билет на самолет на одного в разные города мира (я подслушала), а на следующий день никуда не вылетала – зачем? И сколько себя помню, мама играла с огнем, когда думала, что никто не смотрит – держала руку над плитой, засекая, на сколько ее хватит.

Ноа однажды сказал, что слышит внутри нее конский галоп. И я поняла, что это значит.

Но я почти ничего не знаю о том, как наша мама жила до того, как появились все мы. Только то, что она, по ее собственным словам, была хулиганкой, которую перекидывали от одних приемных родителей к другим, потому что все складывалось плохо. Она рассказывала, что ее спасли книги по искусству в городских библиотеках, научив ее мечтать и зародив желание поступить в колледж. И все. Но она все время обещала, что расскажет мне все, когда я немного повзрослею.

Вот я немного повзрослела и хочу, чтобы мама мне все рассказала.

Я сажусь за ее туалетный столик перед ее длинным овальным зеркалом в деревянной раме. Мы с папой собрали всю ее одежду по коробкам, но подойти к этому столику ни у кого сил не хватило. Это казалось святотатством. Это был мамин алтарь.

Когда говоришь с кем-то через зеркало, душа переходит в другое тело.

Когда говоришь с кем-то через зеркало, душа переходит в другое тело.

Я брызгаю ее духи на шею и на запястья и вспоминаю, как мне тринадцать лет, я сижу прямо здесь перед уроками, методически нанося на себя всю ее косметику, в которую мне в школу ходить не разрешалось: самую яркую красную помаду, которую мама называла «тайными объятьями», черную подводку, яркие синие и зеленые тени, блестки. У нас с мамой тогда была война. Я только-только прекратила ходить с ней и братом по музеям. Она подошла сзади, но не разозлилась, а взяла свою серебристую расческу и начала меня причесывать, как в детстве. Мы вместе оказались в зеркале. Я заметила, как на расческе смешались наши волосы, светлые и темные, темные и светлые. Я смотрела на ее отражение, она – на мое.