– А я что, ничто? – это бабушка!

– Нет, конечно, – отвечаю ей я, даже не шевеля губами, жутко радуясь, что она вернулась и снова стала как раньше. – Ты – лучше всех.

– Вот это точно. И, кстати сказать, как вы любите выражаться, милочка, вы, девушка, меня не выдумали. Какая самонадеянность. Я даже не знаю, в кого ты такая неблагодарная.

– Я тоже, бабуль.

Позднее, устроив Ноа с холстом и красками – Гильермо предложил, и брат не смог устоять, – он отыскал меня во дворе, где я уже начала работу над глиняной моделью маминой скульптуры.

– Никогда не видел, чтобы так рисовали, – объявляет он. – Он просто олимпиец. Невероятное зрелище. Пикассо писал сорок полотен за месяц. Мне кажется, что Ноа может столько за день. Такое ощущение, что он видит свои картины уже законченными и лишь переносит их на полотно.

– У моего брата экстатический импульс, – говорю я, вспоминая эссе Оскара.

– Я думаю, твой брат сам и есть экстатический импульс. – Гильермо опирается на рабочий стол. – Я видел несколько ваших фотографий, когда вы были такие маленькие… – Он опускает руку к земле. – И Диана всегда говорила про Джуд и ее волосы. Я бы сам ни за что не понял, ни за что не догадался, что ты… – Гильермо качает головой. – Но теперь вот думаю, что, конечно, ты ее дочь. Ноа – он точно на нее похож, мне на него просто больно смотреть, а ты… Ты внешне вообще другая, а вот внутри. Меня все боятся. Но не твоя мать. И не ты. Вы обе сразу ворвались… – Он касается рукой груди. – С тобой мне сразу стало лучше, с того момента, когда я ловил тебя на пожарной лестнице и ты говорила о летающих кирпичах. – Он прикрывает лоб рукой, его глаза красные. – Но я пойму, если… – Гильермо запинается, по лицу, как облака по небу, проплывают чувства. – Джуд, я очень хочу, чтобы ты дальше со мной работала, но я пойму, если ты откажешься… или если ваш отец будет против.

– Гильермо, – отвечаю я, – ты мог бы стать моим отчимом.

И я бы сделала твою жизнь не-вы-но-си-мой.

Запрокинув голову, он хохочет.

– Да, это я вижу. Ты была бы, как исчадие ада.

Я улыбаюсь. Наше общение до сих пор очень естественное, хотя для меня оно теперь окрашено чувством вины из-за папы. Я возвращаюсь к своей глиняной модели и начинаю нежными движениями придавать форму маминому плечу, потом руке.

– У меня такое чувство, что я в каком-то смысле знала, – говорю я, дойдя до изгиба локтя. – Не могу сказать, что именно я знала, но мне казалось, что я должна сюда попасть. Мне с тобой стало лучше. Гораздо лучше. До этого я была вся закрытая.