Теперь же экран потемнел, и единственным источником света в толпе остались точки неоновых палочек. Меня толкают все ближе к сцене, словно людей вокруг влечет к ней неумолимая сила. Я разворачиваюсь, пытаюсь вырваться на свободу, а потом вижу парня, стоящего на противоположном берегу реки и равнодушно наблюдающего за мной.
Это Ник? Отсюда не разобрать.
— Тут что-то… что-то творится… — сдавленно бормочу я в трубку и поворачиваюсь назад к экрану.
— Тори, ты ДОЛЖНА вернуться к машине. Там сейчас начнется настоящее БЕЗУМИЕ.
Экран тем временем оживает: сначала вспыхивает ослепительно-белым, потом заливается кроваво-красным — и снова темнеет.
— Тори? Алло? Ты меня слышишь?
Посреди экрана загорается крохотная красная точка.
— ТОРИ?!
Она растет и наконец обретает форму перевернутого сердца.
Толпа визжит так, словно на сцену только что вышла сама Бейонсе.
Я нажимаю красную трубку на телефоне.
Из динамиков доносится искаженный бесполый голос:
— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, СОЛИТЕРИАНЦЫ.
Народ вокруг меня поднимает руки и заходится криком — от радости или от страха, я уж и не знаю, но все явно в восторге от происходящего. Толпа подается вперед, люди напирают друг на друга, лица блестят от пота, и вскоре мне становится трудно дышать.
— МЫ ОТЛИЧНО ПРОВОДИМ ВРЕМЯ?
Земля дрожит от голоса, гремящего в холодном воздухе. Я все еще сжимаю в руке флаер. Ни Лукаса, ни Бекки нигде не видно. Я должна выбраться отсюда. Раскинув локти в стороны, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и начинаю проталкиваться через ревущую толпу…
— МЫ ЗАГЛЯНУЛИ НА ОГОНЕК, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ОБ ОСОБОМ МЕРОПРИЯТИИ, КОТОРОЕ МЫ ЗАПЛАНИРОВАЛИ.
Я продолжаю толкаться, но все без толку — я не двигаюсь с места. Люди таращатся на экран, как завороженные, выкрикивают неразборчивые фразы…
…и тут я снова его вижу. В просветах между головами, там, на другом берегу. Я вижу того парня.
— МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ ЭТО СТАЛО БОЛЬШИМ СЮРПРИЗОМ. ВСЕ СЛУЧИТСЯ В БЛИЖАЙШУЮ ПЯТНИЦУ. ЕСЛИ ВЫ УЧИТЕСЬ В ШКОЛЕ ХАРВИ ГРИНА, ТО ЕСТЬ В ХИГГСЕ, ЛУЧШЕ ДЕРЖИТЕ УХО ВОСТРО.
Я щурюсь, напрягая зрение, но здесь так темно, а люди, охваченные то ли ужасом, то ли ликованием, орут так громко, что я не могу рассмотреть, кто же стоит там, у реки. Тогда я кое-как разворачиваюсь обратно к сцене; в меня то и дело впиваются локти и колени. На экране запускается обратный отсчет дней, часов, минут и секунд — и толпа вторит ему, потрясая кулаками: 04:01:26:52, 04:01:26:48, 04:01:26:45.
— ЭТО БУДЕТ КРУПНЕЙШАЯ ОПЕРАЦИЯ СОЛИТЕРА.
После этих слов в толпе запускают минимум двадцать фейерверков. Они взлетают из гущи тел, как метеоры, осыпая людей дождем искр. Один взрывается метрах в пяти от меня, и те, кто стоит совсем близко, кричат и в страхе отпрыгивают. Но в их криках все равно слышатся радость и восторг. Толпа начинает раскачиваться, и меня мотает из стороны в сторону. Сердце бьется так отчаянно, что кажется, я сейчас умру, нет, я точно умру, я умру… Наконец мне удается вырваться на открытое пространство, и я оказываюсь на берегу.
Я с ужасом оглядываюсь на толпу. Тут и там в самой гуще продолжают взмывать фейерверки всех форм и размеров. Стоя у самого края, я замечаю бегущих людей. На некоторых горит одежда. В нескольких метрах от меня девушка падает на землю, и причитающим подругам приходится оттаскивать бедняжку в сторону, чтобы ее не затоптали.
Но остальные по-прежнему наслаждаются происходящим. Словно их околдовали радужные огни.
— Тори Спринг!
На мгновение мне кажется, что ко мне обращается Солитер, и сердце сжимается, переставая биться. Но нет, это не Солитер. Это
Я молча смотрю на Майкла.
У него в руке что-то вроде фляги.
— Там… там же чай?! — кричу я.
Майкл подносит флягу к лицу и разглядывает так, словно впервые видит. Потом снова смотрит на меня и, сверкая глазами, кричит в ночи:
— Чай — это эликсир жизни!
По толпе рядом со мной прокатывается очередная волна воплей. Я оборачиваюсь: люди с визгом расступаются, тыча пальцами в маленький огонек на земле всего в паре шагов от меня. Маленький огонек, который стремительно приближается к воткнутому в грязь цилиндру.
— МЫ ХОТИМ ОТДЕЛЬНО ПОБЛАГОДАРИТЬ ОРГАНИЗАТОРОВ МУЗЫКАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ «ГЛИНА», КОТОРЫЕ ОПРЕДЕЛЕННО НЕ РАЗРЕШАЛИ НАМ ПРИНЯТЬ В НЕМ УЧАСТИЕ.
Секунды через две до меня доходит, что, если я не начну шевелиться, фейерверк прилетит мне прямо в лицо.
— ТОРИ. — Голос Майкла гремит у меня в ушах, но я словно оцепенела. — ТОРИ, НЕМЕДЛЕННО ПРЫГАЙ В РЕКУ.
Я поворачиваю к нему голову. Мысль о том, чтобы смиренно принять судьбу и со всем покончить, кажется ужасно заманчивой.
На лице Майкла застыло выражение искреннего ужаса. Он замирает — и бросается в воду.
На улице ноль градусов.
— Срань… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить, — …господня.
— СЛЕДИТЕ ЗА ОБНОВЛЕНИЯМИ В БЛОГЕ. И ДРУГ ЗА ДРУГОМ. ВЫ ВСЕ ВАЖНЫ. ТЕРПЕНИЕ УБИВАЕТ.
Огонек уже подобрался совсем близко к цилиндру. У меня осталось секунд пять. Четыре.
— ТОРИ, ЖИВО ПРЫГАЙ В РЕКУ!
Экран снова темнеет, и вопли толпы достигают апогея. Майкл переходит реку вброд, рука с флягой — над головой, вторая тянется ко мне. Кажется, выбора у меня не осталось.
— ТОРИ!!!
Я прыгаю с берега в воду.
Время как будто замедляется. За моей спиной взрывается фейерверк. Уже в воздухе я успеваю заметить его отражение в реке: желтые, синие, зеленые и фиолетовые огни танцуют на волнах, и это почти красиво. Но только почти. Я погружаюсь в воду, подняв тучу брызг, и ноги тут же сводит от холода.
А потом в левую руку вгрызается боль.
Смотрю вниз: по рукаву ползет пламя. Майкл что-то кричит, но слов не разобрать. Я опускаю руку в ледяную воду.
— Боже мой. — Майкл все еще идет, рука с флягой по-прежнему над головой. Ширина реки тут метров десять, не меньше. — Милостивый боже, как же, нахрен, холодно!
— И ПОМНИТЕ, СОЛИТЕРИАНЦЫ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО.
Искаженный голос замолкает. Люди в спешке покидают поле и бегут к своим машинам.
— Ты в порядке? — кричит Майкл.
Я нерешительно вынимаю руку из воды. Рукав куртки сгорел целиком, рукава свитера и рубашки превратились в лохмотья. Под ними ярко краснеет обожженная кожа. Я прижимаю к ней ладонь здоровой руки. Больно. Очень больно.
— Господи боже. — Майкл пытается ускорить шаг, но я вижу, что его бьет дрожь.
Я захожу глубже в реку, хотя тело меня толком не слушается — то ли холод всему виной, то ли тот факт, что я едва избежала смерти, а может, причина в боли, раздирающей мою руку. Я бормочу, как в бреду:
— Мы угробим себя. Мы сейчас себя угробим.
Майкл расплывается в широкой ухмылке. Он уже на середине реки, вода ему по грудь.
— Тогда давай скорее, я не планировал сегодня умереть от переохлаждения.
Вода поднялась и теперь доходит мне до колен — или я сама не заметила, как шагнула вперед.
— Ты пьян?!
Майкл выпрямляет руку над головой и вопит:
— Я САМЫЙ ТРЕЗВЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ВСЕЙ ПЛАНЕТЕ!
Вода уже мне по пояс. Нет, я что, правда захожу всё глубже?
Майкл в двух метрах от меня.
— Пойду пройдусь! Может быть, не скоро вернусь![22] — почти напевает он. А потом добавляет уже нормальным голосом: — Господи боже, я сейчас и правда замерзну до смерти.
Мне в голову приходит та же мысль.
— Что с тобой не так? — спрашивает Майкл уже спокойным голосом. Теперь можно не кричать. — Ты же… просто стояла и смотрела.
— Я чуть не умерла, — говорю я, толком его не слыша. Наверное, это все шок. — Фейерверк…
— Все хорошо. Теперь ты в безопасности. — Майкл поднимает мою руку и внимательно осматривает. Потом сглатывает, явно сдерживая ругательства. — Да, с тобой все в порядке.
— Там же люди… столько людей пострадало…
— Эй. — Он находит под водой мою вторую руку и чуть наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Все хорошо. И с остальными все будет в порядке. А мы сейчас поедем в больницу.
— В пятницу, — отвечаю я невпопад. — Солитер сказал, что… все случится в ближайшую пятницу.
Мы оглядываемся, и нашим глазам предстает невероятное зрелище. С неба на поле сыплются флаеры: они летят в толпу, подгоняемые установленными на сцене вентиляторами. Тут и там продолжают взрываться фейерверки, вызывая у неразбежавшихся зрителей бурю эмоций. Это похоже на шторм, на самый настоящий шторм.
Такой, ради которого выходишь из дома, чтобы пощекотать нервы и ощутить смертельную угрозу.
— Я тебя искала, — говорю я. От холода я почти не чувствую тело.
По какой-то причине Майкл прижимает ладони к моим щекам, наклоняется еще ближе и говорит:
— Тори Спринг, я искал тебя всю жизнь.
Над рекой разносится непрекращающийся свист фейерверков, лицо Майкла переливается всеми цветами радуги, в его очках вспыхивают разноцветные огни, в воздухе над нами кружат флаеры, и мы словно в сердце урагана, темная вода сковывает нас по рукам и ногам, мы стоим почти вплотную, люди на берегу кричат и показывают на нас пальцами, но мне все равно, я даже холода не чувствую, только слабо различимую тупую боль, и мне кажется, что слезы замерзают на моих щеках, и я толком не понимаю, что происходит, но благодаря какой-то космической силе я вдруг обнаруживаю, что обнимаю Майкла, словно не знаю, что еще делать, и он обнимает меня, словно я тону, и кажется, он целует меня в лоб, а может, это просто снежинка тает на моей коже, но он совершенно точно шепчет: «Никто не должен плакать один», а может: «Никто не должен умирать один», и я чувствую, что, пока мы стоим вот так, есть крохотная надежда, что в мире еще осталось хоть что-то хорошее, и последнее, что я помню перед тем, как отключиться, что если я умру, то лучше я стану призраком, чем отправлюсь в рай.